Перетащить его на кровать я не смогла бы при всём желании. Он был слишком тяжёлым, а я слишком вымотана.

Но оставлять его на ледяном камне было нельзя.

Я вскочила, сдёрнула с кровати покрывало и расстелила рядом с ним на полу. Потом, упершись коленями в камень, начала перекатывать его на ткань. Получилось не сразу: его тело было неподатливым, тяжёлым, и горячая кожа обжигала мне ладони при каждом прикосновении. Но я справилась, подтянула края покрывала, подоткнула под бок, под спину, чтобы между ним и полом была хоть какая-то прослойка.

Где-то в процессе этой возни я обронила свой амулет, зацепившись за что-то шнурком. Подобрала с пола и сунула в карман. Дверь я заперла на магический запор, так что никто не сможет ворваться в спальню и раскрыть меня.

Закончив с покрывалом, я стянула с кровати подушку и осторожно подложила Эшворту под голову. Его лицо на белой наволочке казалось совсем серым, и я вновь отметила, как сильно он осунулся за последние дни.

В купальне я нашла полотенце, намочила его холодной водой и вернулась. Обтёрла ему лоб, виски, шею. Вода стекала по коже и впитывалась в покрывало, оставляя тёмные пятна. Эшворт не шевельнулся. Даже когда холодная ткань коснулась его лица, он не дрогнул, не поморщился, не открыл глаз.

Ничего.

Я откинулась на пятки и посмотрела на метку. Чёрная, вздувшаяся, с расползающимися нитями, которые уже добрались до локтевого сгиба. Кожа вокруг неё была воспалённой и горячей, горячее, чем всё остальное тело.

Мазь, вспомнила я. Он использовал мазь, я видела её на столе в кабинете, когда приходила к нему ночью.

Осмотревшись, я нашла открытую баночку на прикроватной тумбочке. Зачерпнула я мазь щедро, не жалея. Она была холодной и остро пахла горькими травами. К сожалению, целительство мне не удавалось никогда, в академии я по нему сильно отставала. Иначе, наверное, смогла бы что-нибудь придумать, как привести Эшворта в чувства.

Но у меня была только мазь, которую я и нанесла на метку густым слоем, покрывая каждую тёмную нить и каждый воспалённый участок. Под моими пальцами кожа горела, и я чувствовала пульсацию метки, слово та была живым существом. Злым и голодным.

Мазь впитывалась быстро, и я наносила ещё, и ещё, слой за слоем, пока не израсходовала почти половину баночки. Тёмные нити не исчезли, но, мне показалось, остановились и перестали расползаться дальше.

Или же я выдавала желаемое за действительное...

Я вытерла руки о полотенце и снова приложила ладонь к его шее. Пульс. Слабый, но ровнее, чем несколько минут назад.

— Эшворт... — позвала я тихо.

Но ректор не ответил.

Я обтёрла его ещё раз. Полотенце нагревалось от его кожи почти мгновенно, и приходилось снова идти в купальню, мочить заново и возвращаться. На третий раз я просто принесла таз с водой и поставила рядом.

Потом нанесла мазь повторно. Снова густо, не жалея, покрывая каждый сантиметр воспалённой кожи вокруг метки. И на этот раз я четко увидела, что линии уменьшились. Они словно съежились и теперь почти не расходились в стороны от черного пятна, в которое превратилась метка.

Мазь помогала, но ее следовало постоянно обновлять, чтобы не позволять метке разрастаться. Я же валилась с ног от усталости и понимала, что если засну, то могу не проснуться до утра.

В ящике тумбочки я нашла хронометр: маленький артефакт, который выдавали преподавателям и адъютантам для контроля расписания. Покрутила верхнее кольцо, выставив интервал, и активировала его. Каждые тридцать минут он будет посылать в ладонь короткий магический импульс, достаточно ощутимый, чтобы вырвать меня из сна.

Сжав хронометр в ладони, я посмотрела на огромную кровать с темным изголовьем.

О, я прекрасно помнила эту кровать.

В первую ночь, когда отцовский портал выбросил меня на каменный пол этой спальни, я лежала на самом краю, натянув покрывало до подбородка. Между мной и Эшвортом было достаточно места, чтобы уложить ещё троих. Он лежал поверх покрывала, не раздеваясь, закинув руку за голову.

Я всматривалась в тёмный потолок и думала тогда только об отце.

Жив ли. Что с ним. Как мне выбраться отсюда.

Чужой, ненавистный мужчина лежал рядом со мной постели.

А теперь этот мужчина валялся на полу без сознания, и метка долга, которую потребовал от него мой отец, медленно его убивала. И я сидела рядом на коленях, мазала ему руку лечебной мазью и пыталась привести в чувства.

Как всё перевернулось.

Я забралась на кровать и легла, не раздеваясь, поверх одеяла, повернулась на бок и сунула сложенные ладони под щеку. Со своего места я видела Эшворта. Его грудь медленно поднималась и опускалась.

Я закрыла глаза, и мне показалось, что не прошло и минуты, когда первый импульс хронометра вырвал меня из забытья, которое я бы даже не назвала сном. Я спустила ноги на пол, подошла к Эшворту, проверила пульс, обтёрла лицо и шею мокрым полотенцем, нанесла мазь на метку.

Затем вернулась на кровать, закрыла глаза и мгновенно провалилась в сон.

Второй импульс заставил меня подскочить, и я вновь повторила все от начала до конца. Затем третий импульс. Четвертый. Пятый. Шестой.

Ночь тянулась бесконечно, и я поднималась с кровати на одном лишь упрямстве. Мои глаза закрывались раньше, чем голова касалась сложенных рук.

Седьмой импульс я проспала.

Проснулась сама, рывком, от острого чувства, что что-то не так. Сердце заколотилось ещё до того, как я открыла глаза, и первое, что я сделала, — посмотрела на пол.

Покрывало лежало смятым комом. Подушка, полотенце, таз с водой. Баночка с мазью.

Эшворта не было.

Я резко села на кровати, чувствуя, как меня захлестывает паника, по потом подняла взгляд и увидела его.

Он сидел в кресле напротив. Бледный до синевы, но живой. За его спиной в узком окне разгоралось холодное, серо-розовое утро.

Но живым. Определённо живым.

— Ты... — я хотела сказать что-то осмысленное, но горло перехватило, и вместо слов получился какой-то сиплый, жалкий звук.

— Хронометр, — подсказал Эшворт. — Он разрядился после шестого заряда. Старая модель, хватает максимум на три часа.

Я механически кивнула. Глупая какая-то беседа.

— Сколько я проспала? — спросила я.

— Часа два. Может, больше.

Я бросила взгляд на его левое предплечье. Рукав рубашки был закатан, и я видела метку. Она была по-прежнему темной и воспаленной, но словно уменьшилась наполовину с минуты, как я вошла в спальню ректора. И по коже больше не расползались те жуткие жгуты.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Паршиво, — он криво, болезненно усмехнулся.

Он опустил затылок на спинку кресла и прикрыл глаза.

— Когда ты очнулся?

— Не знаю. Было ещё темно.

— Почему не разбудил меня сразу?

Я чувствовала странную досаду, потому что Эшворт видел меня в таком уязвимом положении. Видел меня спящую.

— Не такой уж я монстр, Беатриса, — он распахнул глаза и посмотрел на меня. — Чтобы будить измотанную девушку.

Я совсем не это имела в виду, но не стала оправдываться.

— Ты сняла амулет, — задумчиво произнес Эшворт.

Я механически коснулась шеи и лишь потом вспомнила, что амулет лежал в кармане.

— Он упал ночью, когда я тебя перетаскивала на покрывало. Дверь была заперта, так что я не стала надевать.

Ректор молча кивнул. Эшворт смотрел на меня так, как не смотрел ни разу за всё время, что я провела в академии. И, честное слово, прежние холодные, тяжелые взгляды меня вполне устраивали, потому что были привычными. И не вызывали желания оказаться где угодно, только не в этой спальне незадолго до рассвета.

— Тебе нужно поесть, — сказала я, потому что надо было сказать хоть что-то, пока его взгляд не довел меня до чего-нибудь непоправимого. — И выпить воды. Ты потерял много и сил.

Ухватившись за свою идею, я вскочила.

— И тебе нужен хороший магический целитель. Не из академии, конечно. Он и в прошлый раз слишком пристально смотрел на тебя. Наверняка увидел метку, но, надеюсь, не смог опознать, все же она отличается от описанных в учебниках, — я говорила быстро и часто, чтобы заполнить тишину и избавиться от неловкости, поселившейся где-то внутри.

— Беатриса... — перебил меня Эшворт, и я резко развернулась к нему, не взглянув, впрочем, ему в глаза.

— Что?

— Спасибо.

В купальню я от него просто сбежала. И вновь стояла и смотрела в зеркало, и вновь без амулета из отражения на меня глядела бледная, измученная Беатриса с отпечатком ладони на щеке.