Он взял кружку, и наши пальцы столкнулись. Я отдёрнула руку быстрее, чем нужно, и отступила к подоконнику.

Эшворт пил медленно, мелкими глотками. Я стояла у окна и смотрела во двор, где уже появились первые курсанты, и делала вид, что меня страшно интересует утреннее построение.

— Твоя метка горит с первого дня, верно? С того момента, как я здесь оказалась.

— И?

Я обернулась.

— И сколько ты ещё выдержишь?

— Мы это уже обсуждали.

— Нет. Ты сказал не тревожиться за твой магический резерв и перевёл тему. Это не обсуждение. А сегодня ночью я нашла тебя на полу без сознания, с чёрными жгутами по всей руке. Так что, прости, но я буду тревожиться. И я хочу все выяснить.

Эшворт смотрел на меня, и я видела, как он борется с желанием уйти от ответа. Но он был слишком ослаблен. И на этот раз не мог от меня сбежать, потому что сбежать было некуда.

— Что ты хочешь выяснить? — устало поинтересовался он. — Ты сама изучала эту магию в академии. Уверен, вам рассказывали о ней даже больше, чем знаю я. Метка долга жизни обычно реагирует на единичную угрозу. Кто-то нападает, она вспыхивает, носитель действует, угроза устранена, метка гаснет. Так это должно работать.

— Но у тебя все не так.

— Да, не так, потому что угроза не единичная, а постоянная. Ты находишься в закрытой мужской академии под чужой личиной, тебя разыскивает имперская стража, тебя подозревает Гронер, ты не нравишься адъютантам. Метка реагирует на всё. На каждый косой взгляд, на каждый слух, на каждого человека, который может тебя раскрыть.

— Предполагалось, что здесь я буду в безопасности. Именно потому отец отправил меня сюда.

Вместо ответа Эшворт фыркнул.

— Но мне здесь не безопасно. Мне здесь опаснее, чем где бы то ни было. И ты это чувствуешь каждую секунду.

Ректор вновь промолчал. Очевидные вещи не требовали подтверждения.

Отец знал. Знал, что в академии мне будет грозить постоянная опасность. Знал, что метка будет жечь Эшворта день за днём, ночь за ночью. Знал — и всё равно отправил.

Потому что для него это было выгодно? Потому что ему нужен ослабленный, измотанный меткой Эшворт?..

Я сглотнула и отвернулась к окну.

— Ты должен был мне сказать, — произнесла я глухо. — С самого начала. Что метка тебя убивает.

— Не преувеличивай, Беатриса, — он поморщился. — Метка не может меня убить.

Я вскинула бровь, вспомнив состояние, в котором обнаружила его накануне.

— Ночью ты лежал на полу без сознания с чёрными нитями до самого плеча. Как это называется, если не убивает?

— Так совпало, — он по-прежнему беспечно пожал плечами. — Я был уставшим, как и мой дракон. Больше это не повторится.

— А если бы я не пришла? Ты бы очнулся сегодня?

— Как я уже сказал, это больше не повторится.

Я замолчала, не став продолжать бессмысленное препирательство, и уставилась в окно. В голове ворочались тяжелые, неприятные мысли об отца.

О том, что он знал. О том, что, возможно, даже все рассчитал.

Но я не стала говорить об этом вслух.

Эшворт ненавидел моего отца. Ненавидел так, как может ненавидеть только человек, у которого отняли близких. И любое моё слово — любое подозрение, любой намёк на то, что отец мог действовать с умыслом, — он схватит и использует. Просто потому, что для него это будет ещё одним доказательством того, во что он и так верил пятнадцать лет. Что Рихард Блэкмор — чудовище.

А я пока не была готова произнести это вслух. Подозревать — одно. Сказать — совсем другое. Тем более сказать человеку, который только и ждёт подтверждения.

Но и промолчать совсем я тоже не могла. Потому что Эшворт оказался не тем, кем я посчитала его в первую ночь.

— Мне нужно уехать из академии, — сказала я наконец. — Чем скорее, тем лучше. Пока я здесь, метка не погаснет.

— Нет, — отрезал он.

— Эшворт...

— Нет, — повторил он жестче. — Если ты уйдёшь без документов, тебя схватят в первую же неделю. И тогда метка меня убьёт по-настоящему. Потому что ты окажешься в настоящей смертельной опасности, а не в условной, как здесь.

— Здесь она тоже не условная! Ты сам только что перечислил...

— Здесь я рядом, — перебил он. — И могу действовать. За пределами академии — нет.

Я развернулась к нему.

— Рядом? На полу без сознания?

Эшворт стиснул челюсть. Я видела, как дёрнулся мускул у него на скуле, и поняла, что попала в больное. Потому что он и сам знал: этой ночью он не мог ничего. Лежал на камне, пока метка жрала его руку.

— Документы будут готовы через несколько дней, — сказал он после долгой паузы.

— А до тех пор?

— До тех пор ты остаёшься здесь. Дознаватели скоро уедут, и уровень напряжения спадёт.

— Мартенс меня подозревает, — пробормотала я.

— Она многих подозревает, — Эшворт спокойно пожал плечами. — Да, ты одна из очевидных кандидатур, но ты мой адъютант, и она не станет ничего предпринимать, пока доказательства не будут по-настоящему вескими. Но на их поиск и сбор нужно время. А когда это случится, ты будешь уже далеко.

— А ты? — спросила я раньше, чем подумала.

Эшворт даже не понял моего вопроса.

— Что? — и вскинул недоуменно брови.

— Что будет с тобой, когда твой адъютант исчезнет без следа? — пояснила я.

Эшворт медленно поднялся из кресла, тяжело опираясь на подлокотники. Выпрямился во весь рост и шагнул ко мне.

Я отступила и упёрлась поясницей в подоконник. Дальше отступать было некуда.

— А вот это уже моё дело, Беатриса, — сказал он, глядя на меня сверху вниз. — Не твоё.

— Твоё дело, — повторила я и вскинула подбородок, потому что не собиралась разговаривать с его грудью, хотя грудь эта была прямо перед моими глазами, и шрам над сердцем, и повязка, и тёмная дорожка волос, уходящая вниз по животу. — Ты же потеряешь всё. Должность. Репутацию.

Эшворт чуть склонил голову.

— С каких пор тебя это заботит? — спросил он негромко.

Я осеклась.

Действительно.

С каких пор?..

— Я... — начала и запнулась, потому что ответа у меня не было. — Не знаю. С недавних пор.

Не отводя от меня взгляда, Эшворт подался вперед, и его ладонь легла на подоконник рядом с моей, совсем рядом. Я опустила взгляд на наши руки: его, крупную, с ободранными костяшками и тёмной меткой на предплечье, и мою, тонкую, с пальцами, которые побелели от того, как крепко я вцепилась в дерево.

Я подняла глаза и пожалела об этом мгновенно, потому что Эшворт смотрел на меня.

За стеной ударил колокол.

Мужчина резко, одним шагом отступил. Между нами снова оказался воздух, и я выдохнула так, словно до этого не дышала вовсе.

— Иди, — сказал он севшим голосом. — Тебе пора на построение.

Я оторвалась от подоконника, достала из кармана амулет, надела, и Бастиан Фальк вернулся на своё место.

Больше никогда не буду его снимать при Эшворте.