Эшворт вышел спустя четверть часа и выглядел недовольным настолько, что не мог этого скрыть.

— Ты хорошо держалась, — сказал он, едва разжимая губы. — И хорошо придумала про Освальда.

Я бы удивилась его похвале, если бы не была так вымотана.

— Что она спрашивала у тебя? — поинтересовалась я.

— Ничего, что тебя касается.

Я лишь молча закатила глаза. Иного я не ожидала.

— Постарайся пореже попадаться Мартенс на глаза. Они закончат осмотр хранилищ и завтра покинут академию, — тихо произнес Эшворт.

Только вот почему-то облегчения на его лице я не увидела.

Мы разошлись у его кабинета. Ректор ушёл к себе, а я, вместо того чтобы вернуться в спальню, спустилась обратно в подвал. Под предлогом уборки, разумеется, — после утренней работы я уже примелькалась среди курсантов, и никто не обратил внимания на моё появление.

В западном хранилище работали двое помощников целителя и один из младших преподавателей. Они сверяли уцелевшие свитки с описью, которую кто-то принёс из канцелярии. Старой, как и говорил Эшворт, но другой просто не было.

Я взяла тряпку и принялась протирать уцелевшие полки у ближайшей стены, стараясь не привлекать внимания.

—...вот этих трёх нет, — услышала я голос преподавателя, который водил пальцем по описи. — Номера восемьсот двенадцать, восемьсот тринадцать и восемьсот девятнадцать. Могли сгореть.

— Восемьсот двенадцатый и тринадцатый — да, их стеллаж уничтожен, — отозвался один из помощников. — А вот девятнадцатый стоял ближе к центру. Там огня не было.

— Значит, его могли украсть. Необходимо отметить.

— Что в нём было? — спросил помощник.

Преподаватель заглянул в опись и разочарованно щелкнул языком.

— Здесь не указано. Написано лишь, что сведения ограниченного доступа.

— Эх, — вздохнул его собеседник. — Ну, ладно. Отметь его и давай сверять дальше. Еще много работы предстоит.

Сегодняшний день в хранилище прошел куда плодотворнее вчерашнего. Я смогла подслушать еще несколько разговоров и поняла, что пропали около десятки свитков, причем самых разных. Описание некоторых вводило в ступор даже преподавателя. Пару раз я слышала его удивленные восклицания.

— Да кто в своем уме станет воровать этот хлам?! Наверное, переложили и забыли отметить в описи.

Но также порой он задумчиво потирал ладонью затылок и качал головой.

— А вот это уже серьезнее, — говорил он. — Куда серьезнее.

Из хранилища я ушла, когда услышала, что вскоре сюда должны спуститься дознаватели для последнего осмотра места преступления. Слившись с толпой курсантов, я поднялась на жилые этажи, вспомнив предупреждение Эшворта, что не стоит сталкиваться с Мартенс и ее коллегами.

В трапезном зале как раз начался ужин. Наконец-то согласно расписанию. Академия постепенно возвращалась на привычные рельсы, и я не ожидала даже, что возвращение к порядку так меня порадует. Но я действительно обрадовалась, когда за ужином объявили, что утром занятия пройдут по расписанию, а всех тех, кто опоздает, ждет взыскание.

А еще впервые с момента нападения доставили почту. Как я поняла из нескольких случайных реплик Эшворта, все письма задержала для повторной, более тщательной проверки. И на этот раз я буквально подпрыгнула, когда секретарь в очередной раз выкрикнул мою фамилию.

— Фальк!

Второе письмо!

Как оно прошло проверку? И прошло ли? Или это умелая ловушка?..

Ведь на ужине присутствовал и самый молодой из дознавателей со своим неизменным блокнотом. Уверена, он помечал любую мелочь...

Заставив себя не дрожать, я встала и забрала письмо. В моих руках оказался тот же дешевый конверт без обратного адреса и то же незнакомое начертание букв. Оглядевшись, я увидела, что многие курсанты разворачивают свои письма и читают прямо за столом. Похвалив себя за смекалку, я проделала то же самое и притворилась, что не вижу перед собой пустой лист бумаги. Даже губами пошевелила, будто произносила шепотом какие-то слова.

Но из трапезного зала я вышла одной из первых. Не смогла заставить себя усидеть на месте, хотелось запереться в спальне и разгадать очередной шифр отца. В этот раз расшифровка заняла меньше времени, и уже через десять минут я скользила взглядом по ровным строкам.

«Беатриса, скоро всё закончится. Я почти у цели, осталось совсем немного. Ты всё сделала правильно. Я всё тебе объясню, как только мы увидимся. Твой отец».

Я сожгла письмо и долго сидела на полу, привалившись к кровати.

«Ты всё сделала правильно».

Эта строчка так и стояла перед глазами, даже когда от письма осталась лишь пепел.

Что я сделала? Что именно он считал правильным?..

Эта фраза не имела смысла.

Может, отец пытался передать мне какое-то послание, которое почему-то не мог изложить прямо даже в зашифрованном письме? Может, за словами скрывался другой смысл, который я не могла разгадать?

Или же всё было именно так, как написано. Он считал, что я что-то сделала. Что-то, что помогло ему приблизиться к цели.

Я начала перебирать в памяти каждый свой день в академии. Что я делала такого, что могло помочь отцу? Ходила на лекции. Разбирала корреспонденцию. Ссорилась с адъютантами. Защитила Лерра. Блеснула на занятии Эшворта. Подралась на тренировке. Подливала вино на ужине выпускников.

Обыскала кабинет ректора.

Я замерла.

Обыскала кабинет. По просьбе отца. Искала описание ритуала, а нашла газетные вырезки и магические слепки. И Эшворт застал меня за этим. И мы поссорились. И он вышвырнул меня из кабинета.

А на следующий день уехал из академии.

А в ту же ночь на академию напали.

Я сидела на холодном полу и чувствовала, как кусочки складываются в картину, которую мне очень не хотелось видеть. Эшворт уехал, и защита академии ослабла. Ректор — это сердце защитного контура, его отсутствие наверняка повлияло на сигнальные чары. Гронер ведь говорил, что нападавшие знали, как их обойти. А что, если им не нужно было обходить? Что, если чары просто работали слабее, потому что ректора не было на месте?

И откуда нападавшие узнали, что именно в эту ночь его не будет?

«Ты всё сделала правильно».

Нет. Нет, нет, нет. Это совпадение. Отец не мог знать, что я найду газеты. Не мог знать, что мы поссоримся. Не мог знать, что Эшворт уедет. Это слишком много допущений, слишком длинная цепочка случайностей.

Но что, если отец знал что-то, чего не знала я? И он мог догадаться, что Эшворт уедет...

Отец использовал меня?..

Не в силах сидеть, я вскочила и принялась ходить по комнате. Почему-то я ощущала тупую, ноющую боль в груди, там, где быстро билось сердце. Хотелось приложить ладонь и надавить, растереть с силой, только вот я знала, что это не поможет. Лекарства от душевной боли не существовало.

Верить в то, что отец мог меня использовать, не хотелось отчаянно. Я словно превратилась из взрослой девушки, выпускницы академии в пятилетнего ребенка, который не ждет от взрослых зла.

Но слишком уж многое указывало теперь на то, что отец затеял свою игру. И втянул меня в нее, причем втянул слепо, ничего не объяснив. Не спросив согласия. Выбросил в академию как щенка безродного и сказал: плыви. Выплывай.

Я поплескала в лицо ледяной воды, чтобы успокоиться, и потом долго стояла, упершись руками в край раковины, и смотрела на своё отражение в зеркале. В спальне я снимала амулет, и потому на меня глядела сейчас бледная, изнуренная тень прежней Беатрисы. Такой, как я помнила себя до этой академии.

Всю жизнь я верила отцу. Не усомнилась в нем, когда он разбудил меня среди ночи и отправил к Эшворту. Чужаку, который ненавидел его и меня за то, что я его дочь. Верила, когда газеты назвали его вором и предателем...

А теперь? Что мне делать теперь?

«Скоро все закончится», — написал отец.

Но, кажется, я ему больше не верила. По академии бродили дознаватели, новый адъютант ректора попал в их поле зрения, и они явно записали меня в лист подозреваемых. Мне постоянно грозила опасность, с первого дня, как я здесь оказалась, и метка долга постепенно подтачивала резерв и здоровье Эшворта.

Может, меня стоит отправить отсюда подальше? Пусть и без документов. Я могу отсидеться где-нибудь в лесу, как я уже думала недавно. Уверена, в глуши мне будет безопасно. Всем будет безопасно.

Преисполнившись уверенности, я надела амулет и вышла в коридор. Но дверь в кабинет ректора оказалась заперта. Я постучала несколько раз и замерла на пороге, прислушиваясь. С другой стороны не раздавалось ни звука, и я решила, что ректора в кабинете нет.

Стоило проверить еще спальню, так что я вернулась в преподавательское крыло. Дверь в личные покои была закрыта, но я удивилась, когда не увидела свечения защитного контура. И насторожилась, холодок тотчас пробежал по позвоночнику. После всего, что случилось, я посчитала это очень плохим знаком, потому отступила на шаг и вызвала щит в полную силу.

Я толкнула дверь, и та, как и ожидалось, легко поддалась, потому как не была заперта и ничем не защищена. Выставив перед собой правую руку, которая удерживала магический щит, я шагнула вперед.

Лунный свет из узкого окна рассекал спальню надвое. И в этой полосе света, на каменном полу, между кроватью и столом, лежал Эшворт. В первый миг проскользнула мысль, что я оказалась права, на ректора напали!

Он лежал лицом вниз, без рубашки, подвернув левую руку под тело.

Я скользнула по нему беглым взглядом, но не увидела никаких ран, кроме метки на предплечье, которая стала абсолютно черной, и от неё вверх по руке расползались тонкие тёмные нити, похожие на паутину.

Мужчина не двигался, никак не отреагировал на мое присутствие. Я замерла, прислушиваясь к ощущениям. В спальне я была одна.

— Эшворт! — я позвала его, а затем отпустила щит, подошла к ректору и опустилась рядом на одно колено.

Приложила ладонь к шее: сердце его по-прежнему билось, пусть медленно и тихо, но билось. С трудом я перевернула Эшворта на спину: он был тяжелым и горячим, как печь, прикосновение к нему обжигало. Глаза его были плотно закрыта, лицо казалось серым, словно пепел. Я наклонилась к нему, чтобы проверить дыхание, и с трудом почувствовала его. Слабое, едва уловимое.

— Эшворт, ты слышишь меня? — я потрясла его за плечи, слабо хлопнула по щеке, но он не отозвался.

Только метка долго пульсировала на его предплечье, и тёмные нити ползли всё выше.