Как говорится, не было печали. Я и обычных-то женщин не всегда понимаю, а уж тех, которым полторы тысячи лет с хвостиком, и подавно.

Вот взять Елизавету Алексеевну — взрослая баба, прожила столько, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Да хотя какая она Елизавета Алексеевна — больше похожа на Лизку-институтку.

Устроила мне тут истерику: это правильно, это неправильно, этих не тронь, тех не мочи. Ну и как она с таким багажом жизненного опыта до жизни такой докатилась? И ладно бы просто баба, как баба была, так ведь нет — до майора госбезопасности дослужилась.

И как не видит того, что происходит? Я же ей прямым текстом показал: спрашиваешь Фирина об одном, а он отвечает совсем на другой вопрос.

Может, на неё какая-нибудь аномалия местная повлияла и мозги поплавила? Хотя, знаете… не исключено, что это защитная реакция.

Это она вся такая гордая, крутая, жизнь пожила, всякое с ней было. Подумаешь, избили и отымели во все щели. Фигня, дескать, не в первый раз, переживём. А мне кажется, всё наоборот — пришибло её это. Ой, как пришибло.

И хочется ей покарать виновных, тех, кто предал её!

Но в то же время боится она, что поддастся гневу и начнёт мочить всех направо и налево. Вот и встала в позу, когда артефакт подтвердил слова Фирина о том, что он не виноват.

Она же тут годами пыталась закон и порядок установить. В мире, где всем плевать на закон, где человеческая жизнь не так уж и много стоит. Хотя, учитывая цену артефактов, получается, что отнятие чужой жизни приносит огромный доход.

Она ведь не была в том доме, не слышала разговора охранников, так что с её точки зрения всё выглядит очень неоднозначно. Фирин, возможно, вовсе не предатель. И тут ещё я, пришедший к нему в дом и перебивший кучу народа.

А почему перебил? Может, я маньяк кровавый? Сколько она меня знает? Не так уж и давно. А вот то, что я после себя трупы оставляю пачками, нисколько не сомневаясь, это она знает точно.

Ведь даже то убийство орчанки-стриптизёрши на самом деле выглядит так, как будто я убил её, потому что Шериф этого хотела. Ведь я сам сказал ей о том, что она теперь мне должна за это.

Вон её дознаватели, осматривая место происшествия, пришли к выводу, что там какой-то псих поработал. Да уж, кажется, переборщил я с нагнетанием и своей показной брутальностью.

Теперь выход только один — Фирину придётся расколоться. Ведь я уверен в том, что грехов у него столько, что и завалить не грех. О-у! Кажется, каламбурчики попёрли.

— Что ты хочешь от меня? Я же всё сказал. Я не виноват в похищении Шерифа, — испуганно лепечет гном, судорожно дёргая плечами, и пытается отодвинуться вместе со стулом назад, но выходит плохо. Ибо Бизон сварил этого монстра на совесть.

— Знаешь, если надавить вот сюда, — медленно наклоняюсь к нему, почти касаясь носом его вспотевшего лба, и кладу большой палец правой руки в одно очень интересное место возле плеча, — то ты не почувствуешь боли.

Смотрю ему прямо в глаза, уголок моего рта чуть подрагивает в предвкушающей усмешке:

— Но если сделать вот так, — начинаю медленно проворачивать палец, будто выкручиваю тугой винт, и одновременно чуть сильнее вдавливаю его в плоть, — то боль постепенно начинает появляться. И чем сильнее давление, тем больнее тебе будет становиться. Знаешь, как будто электрическим током бьют, но потерпи, ты сейчас сам всё почувствуешь.

Гном резко втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, глаза расширяются, зрачки сжимаются в крошечные точки. Тело выгибается дугой, ремни скрипят, врезаясь в кожу запястий. На лбу моментально выступает крупная испарина.

Да он почувствовал. Увеличиваю давление ещё на пол-оборота. Гном издаёт сдавленный, почти звериный рык, ноги в тяжёлых башмаках начинают мелко и беспорядочно дёргаться, каблуки стучат по полу, как барабанная дробь. Спинка стула жалобно скрипит под его рывками. Лицо моментально багровеет, вены на шее вздуваются жгутами.

Пришлось даже кляп в рот запихать, чтобы он своими криками раньше времени Елизавету Алексеевну в чувство не привёл. Не хватало мне, чтобы она меня отвлекала.

— Не вздумай говорить мне, что не виноват. Просто сознайся в грехах своих! — вынимаю кляп одним резким движением, давая ему глоток воздуха.

— Что ты делаешь? А-а-а… Я не виноват! — сквозь слёзы, бегущие ручьями по грязным щекам, воет гном, дёргая головой из стороны в сторону.

Нет, вы посмотрите, какой упорный! Фирина корёжит, ножки мелко трясутся, будто в лихорадке, пальцы на связанных руках судорожно сжимаются-разжимаются, ногти впиваются в ладони.

Вот ведь, вроде, по сравнению с прочими гномами мелкий и субтильный, а какой упорный — никак не хочет сознаваться в грехах своих тяжких. Я даже грешным делом засомневался: неужели действительно не виноват?

Но затем откинул в сторону эту глупую мысль. Оно, конечно, могли Елизавете Алексеевне назвать наобум несколько имён. Но есть нюанс. Давайте вспомним о том, что когда ей называли имена, её уже приговорили к смерти и никто не сомневался в результате. Поэтому смысла врать не было.

То есть, по мнению бандитов, к её похищению причастны Крамин и Фирин. Но сам гном утверждает, что не виноват в её похищении. И что это значит? А это значит, что ему поручили это задание, но он его не выполнял. Либо думали, что он тоже в деле.

Хотя не исключено, что приказ поступил только Крамину. И там фиг его знает как оно было на самом деле.

Может, он ничего не сказал Фирину, потому что посчитал, что тот зассыт. Или ещё что-то. Недаром же заявил о том, что всегда уважал Шерифа. А это обратная сторона того, что боялся. Да-да, ребятки, думаю, Крамин знал, что Фирин побоится участвовать в похищении.

Ну и немаловажно то, как гном отвечал на вопросы. В том, что схватили Шерифа, его вины нет. А почему? Отказался участвовать? Как вариант.

А на вопрос, кто виноват, как ответил! Просто загляденье. Он видишь ли может только догадываться. Естественно, ведь Фирин не знал исполнителя. Но Крамина сдал, замаскировав это под подозрение. И тут же добавил, что, возможно, кто-то ещё, но кто именно, он не знает. А? Ну, красавчик же.

Мне кажется, я прав. Артефакт не устанавливает истину, хоть и называется так. Нет у него доступа к дедуктивному методу. Вон даже четвёртого уровня, который, вроде, может определять искренность, это всего лишь считывание эмоций. Нет, ребятки, я не бездушный артефакт, меня на мякине не проведёшь.

Но, всему есть предел прочности. Минут двадцать строил из себя невинную овечку. А потом смотрю — замычал, глазками на меня лупает, видимо, что-то сказать хочет.

— Я не виноват, — лепечет сквозь слёзы, ручьём бегущие из глаз. Но, стоило мне поднести ко рту кляп, чтобы вновь заткнуть рот, как его прорвало: — Это Крамин, я отговаривал его. Я сразу сказал, что не буду в этом участвовать…

— Тс-с-с… — прижимаю указательный палец к его мокрым, дрожащим губам, не давая договорить, — не надо, не трать запал. Сейчас расскажешь всё это Шерифу.

Наклоняюсь ещё ближе, почти шепчу ему на ухо, чувствуя, как он весь дрожит от моего дыхания:

— И не пытайся запираться и снова делать вид, что ты ни при чём. Иначе я сделаю тебе очень больно. Понимаешь? Сейчас было просто немножко больно, а будет очень больно. Ты меня понял?

— Да! Да! Я понял! Я всё расскажу! Ничего не утаю! — кричит срывающимся голосом, чуть не плача от облегчения, что допрос прекратился.

— Вот и молодец, вот и умница, — с доброй, почти отеческой улыбкой треплю его по мокрой от пота щеке, — но помни: у тебя всегда есть выбор, ты всегда можешь уйти в отказ, это твоё право, помни об этом.

— Нет-нет, я всё расскажу! — торопливо кивает он, чуть не ломая себе шею от усердия, глаза бегают, полные ужаса и желания угодить.

С доброй отеческой улыбкой треплю его по плечу, иду приводить в чувство Елизавету Алексеевну.

— Пора, красавица, проснись, — слегка похлопываю Шерифа по щекам.

— Тунгус? — смотрит на меня слегка расфокусированным взглядом. — Что происходит? Почему я привязана?

— Это меры предосторожности, — улыбаюсь. — Ты же женщина горячая, вдруг решишь выяснить отношения, а я, знаешь ли, не люблю бить женщин, особенно таких красивых.

— Но ты меня всё-таки ударил.

— Вырубил, — уточняю, помахивая у неё перед лицом пальцем. — Давай я тебя развяжу, а потом мы пойдём к Фирину, он тебе сейчас много интересного расскажет.

— Развязывай давай, — шипит сквозь зубы.

Выполняю просьбу, отступая на всякий случай на шаг назад. Шериф встаёт, растирает запястья. Вроде не сильно связывал, но кто его знает, может и затекло.

Елизавета Алексеевна с суровым выражением лица делает два шага в сторону гнома, а затем резко разворачивается и бьёт меня ногой в пах. Быстро и резко, так что ни один нормальный человек не смог бы уклониться.

Ох ты ж. Кажется, всё-таки обиделась на меня. И прямо сильно. Ну, и что греха таить, у неё есть на это право. За исключением маленького нюанса. Если бы она решила дать мне в морду, я бы просто уклонился, ну или там заблокировал удар.

Но бить ниже пояса — это перебор. Это уже не вымещение злости за косяк, это, знаете ли, наезд. А учитывая скорость и силу удара, мне бы точно понадобился артефакт «Аптечка» для того, чтобы залечить мои ни в чём не повинные колокольчики.

Поэтому заблокировал удар коленом. Ну, а почему бы и нет? Я же сказал, что ни один нормальный человек бы не смог уклониться. А я далеко не нормальный. Так вот, заблокировал удар, и ответил ей пощёчиной левой рукой. Так сказать, намекнул, что правой будет больнее.

Шериф попыталась уклониться, но не успела, зацепил кончиками пальцев по подбородку.

Встряхнув белокурой шевелюрой, вновь атаковала меня, прописав быструю двоечку в голову, затем пробила левой ногой под колено. Естественно, ни разу не попала.

Хотя должен признать — сильна, ох сильна. Скорость ударов просто неимоверная. Да и сила, думаю, не уступает. Попасть под такую плюху мало никому не покажется. Теперь понятно, как она толпу мужиков в руках держит.

А вот и крюк правый в челюсть летит, пропускаю над головой, шаг вперёд и открытой ладонью шлёпаю в солнечное сплетение.

Резко выдыхает, глаза на миг расширяются, но не скрючивается от боли, только делает полшага назад и тут же восстанавливает стойку.

Ох, сильна баба! Я в восторге! Да таким ударом даже культуриста с накаченным прессом на раз сложить можно. А ей хоть бы хны!

Уворачиваюсь ещё от нескольких ударов, не атакуя в ответ. Ну, не хочется мне её бить! Ну, не заслужила она этого. А вот я, по крайней мере, с её точки зрения, вполне заслужил парочку лещей.

И вот, после того как она попыталась свернуть мне мозги набекрень при помощи вертухана, я заблокировал ногу двумя руками, после чего дёрнул её вперёд.

Красавица потеряла равновесие, но упасть у неё не вышло. Обхватил её со спины руками, прижимая её конечности к туловищу, тело чуть боком, и на себя, чтобы устойчивой позиции не было. А то с неё станется каблуком на пальчик наступить.

Ещё и голову прижал сбоку её, чтобы затылком не шваркнула в нос.

— Угомонись. Нашла время разборки устраивать.

— Отпусти, сука, — шипит сквозь зубы.

— Ладно, — со вздохом хватаю правой рукой за левую сиську.

— А ну убери грабли, — тут же возмущается красотка, дёргая плечами и пытаясь сбросить мою руку.

— Не-не, давай ещё подерёмся, — сжимаю это восхитительную выпуклость.

— Да хватит меня мацать! — продолжает возмущаться красотка.

— Я не мацаю, я с тобой дерусь. У нас партер! Ты вырывайся, вырывайся.

— Ну, ты гад. Хи-хи-хи… Ладно, всё, отпусти, — протяжно выдыхает, как будто выпуская ярость изнутри. — Ну, всё, я успокоилась.

— Уверена?

— Да, уверена, я уверена, — фыркает со смешком, откидывая голову назад, чтобы посмотреть на меня через плечо. — Ты вполне убедительно доказал, что драться с тобой бесполезно.

— Так я отпускаю? — продолжаю жамкать этот антистресс.

— Отпускай.

— Точно?

— Тунгус, не беси меня!

— Ладно, как скажешь, — разлепляю захват и делаю на всякий случай пару шагов в сторону.

— Я успокоилась, — машет в мою сторону рукой. — Методы, конечно, у тебя… — строит недовольную мину, но уголки губ уже предательски подрагивают.

— Ну, извини, — развожу руками, чуть пожимая плечами, — тебя так просто не остановишь, пришлось бы что-то ломать, так что это всё, что смог придумать. Кстати, неплохо дерёшься, моё уважение.

— Спасибо, — вздыхает, опуская плечи и проводя рукой по шее, словно разминая затёкшие мышцы, — уже забыла, когда меня в последний раз вот так, как девчонку, скрутили. Это было прямо… Ух! — поджимает губы, покачивая головой и оттопыривая большой палец правой руки в одобрительном жесте.