Нормализация и ее противники

В политических баталиях периода борьбы за власть Сталин выглядел центристом[8]. Троцкий, а позднее Зиновьев считались «левыми», тогда как группу, к которой принадлежал Николай Бухарин и которая будет разгромлена позже, окрестили «правой»[9]. Западные наблюдатели, приняв эту картину за истину, в целом приветствовали победу Сталина. Им казалось, что Россия, сошедшая с рельсов в 1917 г., возвращается наконец к нормальной жизни. Эту же возможность обсуждали и советские коммунисты, но не с надеждой, а с опаской: они боялись, что Октябрьская революция подходит к своему «термидору». Этим термином, позаимствованным из истории Французской революции, обозначали обуржуазивание режима и угасание революционного пыла. Коммунистическая партия еще не была готова к нормализации: энтузиазм борьбы с «классовым врагом» и разрушения «буржуазных» институтов не угас – особенно среди ветеранов Гражданской войны и молодежи. Политическая власть уже принадлежала партии, но преобразование экономического базиса, которое, согласно Марксу, было необходимо для трансформации социальной и культурной надстройки и построения социализма, еще только предстояло осуществить.

Ленин заявлял, что переход к НЭПу – это «всерьез и надолго». Однако эти слова, призванные положить конец спорам и заставить товарищей по партии с ним согласиться, нельзя считать изложением его реальных планов на будущее. Остается только гадать, когда Ленин решил бы, что настал подходящий момент для нового рывка вперед. Уже через несколько лет после его смерти в партийном руководстве сложился консенсус о необходимости нового наступления на экономическом фронте – спорили лишь о сроках и методах. Настойчивей всех этот вопрос поднимал Троцкий («левый»). Но и Сталин, выступая по случаю восьмой годовщины революции, говорил о том же:

В 1917 г. речь шла о том, чтобы сделать переход от власти буржуазии к власти пролетариата. Теперь, в 1925 г., речь идет о том, чтобы сделать переход от нынешней экономики, которую нельзя назвать в целом социалистической, к экономике социалистической, к той экономике, которая должна послужить материальной основой социалистического общества.

Иными словами, Ленин успешно осуществил проект «Революция. Часть первая», а его преемникам предстояло запустить в работу продолжение – «Революция. Часть вторая».

«Великий перелом»

Если бы Сталин мог предвосхитить ход мысли будущего лидера коммунистического Китая Мао Цзэдуна, он назвал бы эту «часть вторую» советским «большим скачком вперед» (вместо этого он окрестил ее «великим переломом»; историки называют ее «сталинской революцией»)[10]. Началась она в 1928 г. с кампании массовой коллективизации крестьянских хозяйств, а основным ее компонентом в рамках первого пятилетнего плана была ускоренная индустриализация с упором на тяжелую и оборонную промышленность. Частная торговля в городах была запрещена. На «классовых врагов» – кулаков (зажиточных крестьян), духовенство и интеллигенцию – обрушились гонения в ходе «культурной революции» (еще один пример предвосхищения идей Мао), включавшей показательные процессы над инженерами с драматическим описанием их связей с западными разведками и бесчисленные разоблачения «классово чуждых» элементов самоназначенными «пролетарскими» обличителями. Политическая напряженность достигла максимума: периодически вспыхивающий страх перед агрессией со стороны Запада использовался для мобилизации общественности. Государственные границы, и прежде строго контролировавшиеся, теперь наглухо закрылись для товаров, людей и идей. Политическая полиция, созданная еще при Ленине под названием ВЧК и переименованная к тому времени в ОГПУ, расширяла свои полномочия и сферу деятельности, заложив фундамент ГУЛАГа – империи лагерей принудительного труда. После смерти Ленина начал складываться его культ, поначалу во многом стихийный. Теперь же партийная пропагандистская машина принялась насаждать и культ Сталина.

Первую пятилетку признали успешной, но цена этого успеха оказалась чудовищной. Коллективизация спровоцировала в начале 1930-х гг. массовый голод в основных земледельческих регионах страны, к которым относились Украина, юг России и Казахстан. Миллионы крестьян погибли, еще миллионы устремились в города в поисках работы и продовольственных карточек.

После 1929 г., когда он выслал из страны Троцкого и разгромил последние партийные фракции («правую оппозицию» Бухарина), Сталин больше не сталкивался с открытым сопротивлением элит. Однако он не без оснований подозревал, что за глаза многие критикуют его жесткую политику, которая привела к голоду в деревнях и резкому снижению уровня жизни в городах.

Друзья и товарищи: руководители Советского государства на XVII съезде партии в 1934 г. Стоят, слева направо: Енукидзе, Ворошилов, Каганович и Куйбышев. Сидят: Орджоникидзе, Сталин, Молотов, Киров

Сталин всегда был человеком подозрительным и недоверчивым; самоубийство в 1932 г. его второй жены Надежды, которое он воспринял не только как утрату, но и как предательство, еще больше обострило эту черту его характера. Тем не менее он не поменял заведенный порядок и почти ежедневно посвящал несколько часов встречам с членами политбюро для обсуждения текущих политических и государственных дел. Он сам работал допоздна и требовал того же от соратников. Со многими коллегами его связывали не только деловые, но и дружеские отношения[11]. Даже после смерти Надежды сталинская дача под Москвой по-прежнему служила своеобразным клубом для многих членов политбюро и их семей – вместе с русскими и грузинскими родственниками они составляли основной круг общения Сталина. Маленькая рыжеволосая Светлана, которую отец любил больше двух своих сыновей, росла в компании других «кремлевских детей», а их отцы были для нее «дядями».

«Жить стало веселее»

За каждым большим скачком вперед неизбежно следуют хотя бы несколько шагов назад. Со сталинской революцией случилось то же, что десятилетием раньше – с ленинской. К 1934 г. настало время для «второго НЭПа», то есть новой фазы послаблений[12]. Очередной партийный съезд объявили «съездом победителей»; в городах появилось больше товаров широкого потребления; полицейский террор пошел на убыль. В знаменитой фразе, которую все без конца цитировали, Сталин заявил: «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее». Но дело было не в одних только благодушных лозунгах. Сталин, увлеченный читатель русской и европейской литературы, исторических и политических трудов (о чем свидетельствует его личная библиотека с многочисленными пометками), содействовал вытеснению с культурной сцены радикалов и реабилитации «буржуазных» писателей и художников, подвергшихся гонениям в годы культурной революции. Также он объявил, что «сын за отца не отвечает», что стало доброй, хотя и неожиданной вестью для тысяч детей «классовых врагов», чьи жизненные перспективы были омрачены клеймом социального происхождения родителей[13]. Это соответствовало духу новой советской («сталинской») конституции, над созданием которой Сталин активно трудился и которая провозглашала завершение классовой борьбы в СССР, а также гарантировала советским гражданам гораздо более широкий набор прав, нежели тот, которым они в то время располагали. Видное место, которое экземпляр конституции занимает в (тщательно отобранном) личном архиве Сталина, говорит о том, что он ею очень гордился.

Менялась и международная обстановка. Большевистский переворот 1917 г., после которого Россия вышла из Первой мировой войны и заключила сепаратный мир с Германией, привел союзников по Антанте в негодование. Множество зарубежных государств – Великобритания, Франция, Польша, Япония, США – оказывали поддержку Белому движению в тщетной попытке сокрушить большевистский режим. Все 1920-е гг. Советский Союз находился в международной изоляции, и страх перед иностранным военным вмешательством не давал покоя ни политическому руководству, ни рядовым советским гражданам. Сталин и его окружение отдавали себе отчет в том, что в вопросах взаимодействия с Западом они значительно уступают старой ленинской гвардии, и в 1930-е гг. многие из них, включая Сталина, принялись усердно изучать английский и немецкий языки с репетиторами. Сталин взял на себя роль наставника других членов политбюро в вопросах внешней политики и редактировал составленные ими документы, уделяя внимание не только идейному содержанию, но и грамматике со стилистикой[14]. В середине 1930-х гг. Советский Союз пошел на некоторое сближение с другими европейскими державами, движимый разделяемым ими всеми страхом перед Германией, где к власти пришли нацисты[15]. В тот же период Коммунистический интернационал, действовавший по указке из Москвы, перешел к стратегии образования «народных фронтов» для противостояния фашизму, что подразумевало сотрудничество с социалистическими и радикальными группами, с которыми коммунисты прежде не желали иметь ничего общего.

Большой террор

Затем Сталин вновь резко сменил курс – на этот раз в сторону репрессий[16]. Возможно, к этому его подтолкнуло убийство в декабре 1934 г. Сергея Кирова – соратника по политбюро и близкого друга. Убийца действовал в одиночку, но Сталин счел его частью «контрреволюционного» заговора, нити которого якобы тянулись за рубеж – к западным разведкам и находившемуся в изгнании Троцкому. Между 1936 и 1938 гг. в Москве прошла серия показательных процессов над бывшими лидерами оппозиции (включая Зиновьева, Каменева и Бухарина), которых обвиняли в измене и терроризме. Подсудимые признавали себя виновными и получали смертные приговоры. Параллельно шли массовые аресты их сподвижников и других представителей политической элиты, внезапно оказавшихся «врагами народа», – они на долгие годы исчезали в лагерях ГУЛАГа. Развернувшийся массовый террор (на Западе его называли «Большой чисткой», но в Советском Союзе помнили просто как «тридцать седьмой год») был направлен поначалу – впервые в советской истории – против самой партии и подпитывался потоками доносов, в которых коммунистических руководителей на местах обвиняли в злоупотреблении властью. (Многие простые люди впоследствии одобрительно вспоминали 1937-й как момент торжества революционной демократии.) Коммунистических лидеров Украины, Центральной Азии и Кавказа обвинили в «буржуазном национализме», что серьезно повредило сбалансированности советской национальной политики. Террор разрастался как снежный ком, охватывая все более широкие слои населения, прежде всего людей с какими-либо связями за рубежом, которым вменяли шпионаж в пользу иностранных разведок.

Инициатором и движущей силой этой новой волны террора был, несомненно, Сталин, хотя во время московских показательных процессов он старался держаться в тени (при этом за кулисами ежедневно отдавал указания по их режиссуре). Роль исполнителя досталась главе политической полиции (к тому времени переименованной в НКВД) Николаю Ежову – прежде ничем не примечательному человеку, которого провозгласили «карающим мечом революции». Даже члены политбюро не чувствовали себя в безопасности от его лезвия. Хотя большинство из них уцелело (правда, без каких-либо предварительных гарантий), среди их коллег-министров, подчиненных и членов семей потерь было множество. Жертвами террора пали и члены ближнего семейного круга Сталина – в основном грузинские и русские родственники двух его жен, что обрекло советского лидера на ощущение глубокого одиночества в полной изоляции. Разумеется, на них, как и на бесчисленное множество других представителей элиты, поступали доносы, и Ежов – надо полагать, из осторожности, – включал эти доносы в сводки, которые регулярно ложились на стол Сталину. Может показаться странным, что Сталин не приказал Ежову игнорировать доносы на своих близких, но, вероятно, с его точки зрения, на кону стояло нечто вроде революционной чести (как это будет и во время Второй мировой войны, когда он откажется заключать сделку с немцами, чтобы вызволить из плена старшего сына). Сталин рисковал потерять моральный авторитет в глазах членов политбюро: коль скоро в период Большого террора они лишились возможности заступаться перед органами за родню и знакомых, такие же ограничения должны были касаться и самого Сталина.

Чистки среди старой гвардии

Молотов, возглавлявший в 1930-е гг. советское правительство, впоследствии оправдывал террор как упреждающий удар по пятой колонне в преддверии надвигавшейся войны – цель, которая, по правде говоря, едва ли оправдывала истребление почти всего высшего военного командования. Но, скорее всего, как позднее предполагал Каганович, у Сталина была более масштабная (с его точки зрения) цель – «осушить болото» старой гвардии, ставшей такой же пресыщенной и продажной, как те французские революционеры, которые во время термидорианского переворота уничтожили Робеспьера[17]. Вероятно, он рассматривал террор как дерзкий удар по реальным и потенциальным политическим противникам, который позволил бы ему и укрепить свою власть, и внушить страх партии и народу – а значит, добиться их беспрекословного повиновения. Какими бы ни были его осознанные намерения, свою роль, несомненно, сыграла и паранойя – но все же Сталин руководствовался не только ею. Наверняка он (и в меньшей степени члены его политбюро) рассматривал чистки как смелую инициативу, на которую, учитывая риск, что террор обернется против своего создателя, мог отважиться только он один. Сталин, должно быть, втайне гордился своей политической сноровкой, которая позволила ему через два года безболезненно свернуть кровопролитие и при этом не только не растерять, но даже укрепить свой авторитет. На этапе завершения террора Ежова, как и следовало ожидать, разоблачили как врага народа и расстреляли вместе с другими высокопоставленными чекистами. С Кавказа для наведения порядка в органах вызвали Лаврентия Берию, грузинского партийного руководителя и ставленника Сталина.