Чтобы получить более полную информацию о Большом терроре и его последствиях, политбюро поручило высокопоставленному партийному деятелю Петру Поспелову провести секретное расследование. Поспелов не слыл реформатором, и оттого его выводы, представленные политбюро накануне XX съезда партии в феврале 1956 г., произвели эффект разорвавшейся бомбы. Согласно докладу, основанному на данных органов госбезопасности, в ходе Большого террора за антисоветскую деятельность было арестовано около 2 млн человек, из которых почти 700 000 были расстреляны после рассмотрения их дел в упрощенном порядке. «Что за вождь, если всех уничтожает», – гласит вторая же строка секретного протокола заседания президиума от 9 февраля 1956 г., на котором обсуждался этот доклад (видимо, протоколист был так потрясен, что не смог подобрать подобающих официальных формулировок). Члены политбюро сошлись во мнении, что им «надо проявить мужество, сказать правду» партии, признав, что в стране царили «культ личности, концентрация власти в одних руках. В нечестных руках»[136]. С этим согласился даже Молотов, хотя он и считал, что партии следует также напомнить о заслугах Сталина в области индустриализации и национальной политики.
Но раз они собрались «сказать правду», о какой именно правде шла речь? Стоило ли говорить исключительно о преступлениях Сталина против партии, или нужно было затронуть и его просчеты военного времени? А как насчет коллективизации? В народной памяти именно она оставалась воплощением сталинского террора, но ее жертвами были крестьяне, а исполнителями – члены партии. Члены политбюро не сразу взялись за эти вопросы: их куда больше занимали проблемы сугубо фракционного толка (прав ли был Сталин, уничтожая троцкистов?), а также подозрение, что Молотов, Каганович и Ворошилов хоть и согласились проголосовать вместе со всеми, в душе остались при своем мнении.
«Секретный доклад» Хрущева
В последний день ХХ съезда партии Хрущев перехватил инициативу, выступив перед делегатами со своим «секретным докладом»[137]. Центральным обвинением в адрес Сталина стал его культ личности – эвфемизм, обозначавший личную диктатуру. Однако суть была не в диктатуре, а в репрессиях, и делегатов по-настоящему потрясла подробная информация о том ударе, который репрессии нанесли по партийной элите. В зале зашумели, узнав, что 70% членов и кандидатов в члены ЦК, избранных на XVII съезде партии в 1934 г., были арестованы и расстреляны еще до следующего съезда, состоявшегося в 1939-м. Делегаты были потрясены, узнав, что, проживи Сталин еще несколько месяцев, Молотов и Микоян, вероятно, не смогли бы выступить с речами на этом съезде. Коснулся Хрущев и знакомого слушателям «дела врачей», назвав его «от начала и до конца ложным». Не ограничившись докладом Поспелова, Хрущев выдвинул собственное сенсационное предположение, что за убийством члена политбюро Сергея Кирова в 1934 г. мог стоять сам Сталин, и потребовал провести расследование (впрочем, тщательные поиски в архивах так и не дали убедительных доказательств).
Хрущев зачитывает свой «секретный доклад» на ХХ съезде КПСС 25 февраля 1956 г.
Речь Хрущева куда меньше концентрировалась на тех преступлениях и политических ошибках, к которым, скорее всего, оказались бы причастны члены партийной элиты. Сама по себе коллективизация не критиковалась, хотя Хрущев и обвинил Сталина в том, что тот игнорировал плачевное состояние советского сельского хозяйства и совершенно не заботился о благополучии крестьянства. С точки зрения политической осмотрительности Хрущеву, вероятно, не стоило затрагивать тему Второй мировой войны, которая закончилась триумфальной победой, одержанной под руководством Сталина. Но, как это часто с ним бывало, он увлекся и оседлал своего любимого конька – тему военного руководства Сталина, развенчивая его хваленый «полководческий гений». В краткой резолюции съезда дело, однако, так и не дошло до прямого осуждения сталинских репрессий, к которому, казалось бы, призывал доклад Хрущева. Основное внимание в ней уделялось культу личности Сталина – термину, которому так и не было дано внятного определения. Резолюция давала обещание принять меры по искоренению «последствий» культа во всех сферах жизни – довольно расплывчатое обещание, которое конкретизировалось лишь провозглашением «принципов коллективности партийного руководства, выработанных великим Лениным», то есть власти политбюро[138].
Но это было лишь началом. Новость о докладе, изначально предназначенном лишь для ушей делегатов, разнеслась по всей стране (а благодаря ЦРУ – и по всему миру). В прессе доклад опубликован не был, но зато его зачитывали на собраниях в трудовых коллективах по всему Советскому Союзу, в том числе и в московском Институте мировой литературы, где работала дочь Сталина Светлана. Она слушала в ошеломленном молчании, а после окончания, когда один из коллег помог ей надеть пальто, разрыдалась от этого простого проявления доброты[139]. Пальто ей подавал Андрей Синявский, автор тех самых строк о воющих псах, которые цитировались в главе 3. Развернувшаяся после доклада бурная всенародная дискуссия, предвосхитившая горбачевскую гласность конца 1980-х гг., вылилась в яростные нападки на сталинское наследие во многих его проявлениях и не менее яростные попытки его защитить. По сути, это означало, что под вопрос ставилось все политическое и общественное устройство Советского Союза. Сталинизму противопоставляли изначальный, неискаженный ленинизм – иногда искренне, как это делали коммунисты вроде Роя Медведева, а иногда в качестве тактического приема с целью обосновать те или иные проекты реформ. До диссидентских разговоров еще было еще далеко – скорее, это был один из тех редких моментов, когда обществом овладевает ощущение грядущих перемен и каждый чувствует, что может стать частью этого процесса. С особенным энтузиазмом на призыв к обновлению откликнулась молодежь: она по-прежнему хотела строить социализм, но уже не в его сталинской версии.
Правда жизни
Писатели с воодушевлением приняли культурную оттепель, и некоторые из них снискали огромную известность на волне этой новой свободы самовыражения. Харизматичные молодые поэты вроде Евгения Евтушенко собирали стадионы и с жаром читали там свои полные «правды жизни» стихи. Флагманом движения культурного обновления стал журнал «Новый мир» (куда на должность главного редактора вернулся Твардовский). Редакция убедила Хрущева вопреки мнению цензуры разрешить публикацию повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», описывающей жизнь заключенного в ГУЛАГе, которую он, бывший зэк, знал не понаслышке. Литературная дискуссия в основном была сосредоточена не на личности Сталина, а на необходимости общественных, политических и культурных перемен, а также нравственного возрождения в Советском Союзе. К примеру, в романе Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», одном из знаковых произведений оттепельной литературы, о Сталине напрямую не говорилось, а весь пафос был направлен против бездушных бюрократов, препятствующих новаторству.
Десталинизация и обычные советские граждане
Реакция народа на XX съезд была неоднозначной. Как вспоминал Михаил Горбачев (в те годы – партийный работник в Ставрополе), люди, воспитанные на почитании Сталина, «просто отказывались верить приведенным в докладе фактам»[140]. Сам он к их числу не принадлежал: о терроре он знал не понаслышке, ведь репрессии коснулись и его родных. Однако его удивила негативная реакция на десталинизацию со стороны некоторых крестьян, которые добром поминали 1937 год – время, когда Сталин расправился с притеснявшим их местным начальством. В городе Молотове (до 1940 г. – Пермь) в рамках обсуждений тоже вспоминали злоупотребления местных руководителей: те, мол, оскорбляли подчиненных, эксплуатировали рабочих и позволяли своим женам лакомиться пирожными, с важным видом разъезжая на служебных машинах. Но там на эти факты ссылались сторонники десталинизации, разоблачавшие культ личности своих «местных Сталиных»[141]. Многие жалобы, высказанные в ходе обсуждения культа личности, носили локальный, частный характер и были направлены против тех официальных мер и практик, которые вызывали наибольшее раздражение. Студенты московского музыкального училища им. Гнесиных восприняли десталинизацию как знак того, что им теперь можно изучать Стравинского и других «формалистов», запрещенных в ходе ждановской кампании конца 1940-х гг.[142]
Кое-какие партийные функционеры не были рады развенчанию Сталина, но лишь в Грузии дело дошло до серьезных волнений и открытых протестов[143]. Несмотря на то что сам Сталин грузинским националистом не был, Грузия при нем процветала. Грузинское крестьянство – отчасти благодаря покровительству Берии – сравнительно мало пострадало в ходе коллективизации; Грузия была одной из двух национальных республик, которыми почти постоянно руководили партийные боссы из числа местных (другой была Армения). Падение Берии больно ударило по политической элите республики – в системе, где все держалось на личных связях и покровительстве, он с конца 1930-х гг. был главным лоббистом интересов Грузии в Москве. Резко негативная реакция грузин на «секретный доклад» Хрущева была прямым ответом на очернение их земляка Сталина. Хрущев, сам тесно связанный с Украиной, позволил себе опрометчивое замечание про «"великого сына грузинского народа", как любили называть грузины своего земляка», что было воспринято как оскорбление в адрес всех грузин. Обиду усугубил тот факт, что Хрущев снова принялся муссировать старые обвинения против Берии, падение которого в конце 1953 г. повлекло за собой болезненные чистки среди его многочисленных ставленников в рядах грузинской элиты.
Протесты в Грузии
После доклада в Тбилиси начались народные волнения, которые быстро приобрели националистический и антирусский характер. Первый секретарь грузинской компартии Василий Мжаванадзе пообещал защитить имя Сталина – разрешить прославление его достижений в прессе и проведение траурных митингов в его честь. Но этого было недостаточно, чтобы успокоить людей. Поползли слухи, что в Тбилиси, чтобы придать протестному движению международный размах, приедет лидер китайских коммунистов Мао Цзэдун, который, как известно, не одобрял десталинизации. Говорили, что туда же направляются дети Сталина, Василий и Светлана, что придало бы протесту династическую окраску. По рукам начали ходить листовки с призывами к независимости Грузии. В ночь на 9 марта Москва ввела в Тбилиси войска для подавления уличных беспорядков, но толпы только росли. Зазвучали выстрелы: двадцать два человека были убиты, сотни – арестованы. Порядок восстановили, но дорогой ценой. Связь между грузинским и советским патриотизмом, сложившаяся в сталинскую эпоху, разорвалась, возродился грузинский национализм с его идеями независимости от СССР.
Памятник Сталину в Тбилиси, у которого в 1956 г. вспыхнули антирусские протесты
Последствия XX съезда особенно остро проявились в Восточной Европе, где все режимы-сателлиты страдали от нехватки легитимности из-за своей зависимости от Москвы. В Польше и Венгрии пример советской оттепели воодушевил местные компартии на смещение непопулярных лидеров-сталинистов и привел к власти коммунистов-реформаторов. Расчет был на то, что Москве придется с этим смириться, и кремлевское руководство действительно стояло перед мучительным выбором. В конечном счете там, однако, решили, что опасность государственных переворотов, которые вытолкнут эти страны из советского блока, слишком велика, чтобы бездействовать, – особенно в свете провозглашенного Америкой курса на освобождение «порабощенных народов». В Венгрию для подавления того, что было расценено как мятеж, ввели советские танки, а тамошний коммунист-реформатор Имре Надь был смещен со своего поста, а затем казнен. Хотя ожидаемая помощь от ЦРУ так и не пришла, подавленная венгерская революция стала одной из вех холодной войны, имела последствия по всему миру и вынудила бежать на Запад сотни тысяч антикоммунистических «борцов за свободу».
Прохожие рассматривают поваленный бюст Сталина. Будапешт, венгерское восстание 1956 г.