«Коллективное руководство», несмотря на внутренние трения, продержалось четыре года. Но после смещения Берии отношения между его членами ухудшались, поскольку Хрущев все настойчивее рвался на первый план. Оттесняя Маленкова, он чаще и чаще конфликтовал с Молотовым – самым верным сторонником Сталина и противником перемен. После несдержанного выступления на XX съезде «последние остатки былой некогда скромности Хрущева исчезли» (как неодобрительно заметил Каганович), однако оно не убедило его старых коллег в том, что он будет лучшим лидером[144]. Они все больше видели в нем человека непредсказуемого и неуправляемого, чьи непродуманные высказывания, особенно в нетрезвом виде, постоянно заставляли их краснеть.

Как и Берия в свое время, коллеги недооценили политические таланты и изворотливость Хрущева. Большинство членов политбюро во главе с Молотовым готовило заговор с целью его приструнить, а то и сместить с поста первого секретаря. Но Хрущев, используя полномочия главы партийного аппарата и заручившись поддержкой своего союзника Микояна, нанес удар первым, созвав экстренный пленум ЦК партии для разрешения разногласий в президиуме. Это был новый для советской политики тактический ход, и он сработал. Последовала неделя взаимных обвинений, в ходе которой заговорщики – Молотов, Маленков, Ворошилов, Каганович и Булганин – были выставлены пособниками и даже вдохновителями сталинских преступлений. «Ты после Сталина был второе лицо, – бросил Хрущев Молотову в пылу перепалки, – и на тебя ложится главная ответственность».

Расправа с «антипартийной группой»

Молотов яростно защищался, представляя конфликт в политбюро как результат нарушения Хрущевым принципа коллективного руководства. Он упорно стоял на своем: несмотря на все ошибки, Сталин построил социализм и сделал Советский Союз сильнее. Советский народ, по его словам, не позволит этого отрицать. Каганович повел себя сдержаннее, признав, что «воспринял с большой болью» разоблачения Сталина, что они вызвали у него внутренний разлад. В итоге заговорщиков заклеймили как «антипартийную группу» (оскорбление, которое глубоко уязвило этих махровых партийных лоялистов). В июне 1957 г. Молотова, Кагановича и Маленкова вывели из состава президиума и ЦК. Их не расстреляли и даже не арестовали, как было принято при Сталине, а назначили на незначительные посты вдали от столиц. Кагановича и Маленкова сослали в провинцию: одного – руководить химическим заводом на Урале, другого – гидроэлектростанцией в Казахстане. Молотова же отправили послом в Монголию. Городу Молотову вернули прежнее название – Пермь[145].

В политбюро осталось четверо членов прежней сталинской команды: Хрущев, Микоян, Ворошилов и Булганин. Но лишь первые двое сохраняли серьезный политический вес; сталинская гвардия уходила с политической сцены. В расширенный состав президиума ввели восемь новых членов, и все они поддерживали Хрущева. Одним из них был Леонид Брежнев, которого в начале того года перевели в Москву с поста первого секретаря Компартии Казахстана, и он уже успел зарекомендовать себя в ЦК как важный союзник Хрущева в борьбе со старой гвардией.

Но Сталин, или, вернее, его призрак, не сошел с политической сцены. На XXII съезде партии в 1961 г. Хрущев и его сторонники с новой силой обрушились на Молотова и остальных, выставляя их соучастниками сталинских преступлений. Один из выступавших назвал их «кучкой фракционеров, привыкших к затхлой обстановке культа личности, как болотные обитатели привыкают к тине и грязи»[146]. На этот раз их не только принудительно отправили на пенсию, но и исключили из партии (оставив, впрочем, на свободе). Что до Сталина, то на его репутацию и впрямь обрушилась та самая «куча мусора»: его теперь клеймили, прежде всего, как убийцу жертв Большого террора, которым Хрущев предложил поставить в Москве памятник. Накал страстей на съезде нарастал, и в последний день было внесено незапланированное предложение – вынести тело Сталина из Мавзолея. Предложение поддержала Дора Лазуркина, старая большевичка, которой было уже под восемьдесят и которая отбыла долгий срок в ГУЛАГе. Подбадриваемая нарастающими аплодисментами и одобрительной репликой Хрущева, она доверительно сообщила съезду: «Вчера я советовалась с Ильичом, будто бы он передо мной как живой стоял и сказал: мне неприятно быть рядом со Сталиным, который столько бед принес партии»[147].

«Сон Лазуркиной», как стали называть этот эпизод, впоследствии не раз подвергался осмеянию; вообще, эти события дали богатую пищу для советских остряков (вынужденное сожительство Ленина и Сталина в Мавзолее часто изображали как ссору соседей по коммуналке – ехидный намек на вечный для Москвы «квартирный вопрос»). Однако к совету призрака Ленина прислушались, и в ту же ночь забальзамированное тело Сталина вынесли из Мавзолея[148]. Гроб перезахоронили у Кремлевской стены прямо за Мавзолеем, обложив железобетонными плитами. В других городах сносили памятники Сталину[149] (в Ставрополе на защиту монумента вышла толпа, но его все равно демонтировали), а улицы, названные в его честь, переименовывали[150]. Пик Сталина стал Пиком Коммунизма. Даже Сталинград, место коренного перелома в ходе Великой Отечественной войны в январе 1943 г., стал Волгоградом, несмотря на заметное недовольство местных жителей; при этом Сталинградская битва, как будто бы для того, чтобы окончательно всех запутать, сохранила свое прежнее название.

Но, может, и этого было недостаточно, чтобы изгнать призрак Сталина? Газета «Правда» опубликовала пламенное стихотворение Евтушенко «Наследники Сталина», в котором тот выражал опасение, что Сталин, хоть его и вынесли из Мавзолея и похоронили у Кремлевской стены, лишь «человек, притворившийся мертвым», подобно тому как некоторые из его наследников (в стихотворении они не названы) лишь делают вид, что отреклись от него: