Новая могила Сталина. Его тело перенесли сюда из Мавзолея в начале 1960-х гг.

«Я знаю, что после моей смерти на мою могилу нанесут кучу мусора, – по воспоминаниям Молотова, говорил Сталин во время войны. – Но ветер истории безжалостно развеет ее!»[133] Насчет кучи мусора Сталин, безусловно, оказался прав, но вот в какую сторону дул ветер – это уже другой вопрос.

В первые годы после смерти Сталина оценка его деятельности, в особенности репрессий 1930-х гг., была запретной темой. Тело вождя покоилось в Мавзолее рядом с телом Ленина, а памятники ему, как и раньше, стояли на главных площадях страны. Но после смерти имя Сталина резко исчезло из прессы, и никаких объяснений этому не последовало. Точно так же, без лишнего шума, отказались и от многих сталинских политических установок. В ходе расправы над Берией в середине 1953 г. вину за различные «ошибки» и «перегибы» сталинских лет возложили на главу органов госбезопасности – это было признанием того, что они имели место, хотя роль самого Сталина оставалась при этом за скобками. И хотя преемникам вождя было удобно сделать Берию козлом отпущения, в народе эта версия не прижилась; людей куда больше занимали конспирологические слухи – например, не был ли Берия в сговоре с врачами-евреями. Что же до хорошо осведомленных коммунистов из «братских» стран Восточной Европы, они откровенно потешались над идеей, будто Берия был «злым гением» Сталина. Когда Хрущев попытался изложить эту версию югославам, те заявили ему прямым текстом: «Главным убийцей был Сталин». Хрущеву пришлось признать, что так оно и есть[134].

Разыграть «сталинскую карту»

У Хрущева были свои причины задуматься об оценке деятельности Сталина. Он метил на самый верх и, несомненно, искал компромат на коллег по президиуму, своих потенциальных соперников, – так что «сталинская карта» была одним из его главных козырей. Молотов с 1920-х гг. был главным соратником Сталина, а Маленков больше десяти лет – его правой рукой в вопросах организации работы партии и кадровых назначений. Хрущев же, напротив, вошел в состав политбюро лишь в 1939 г. и с тех пор работал преимущественно на Украине, вдали от Москвы, и не контактировал со Сталиным в ежедневном режиме. Из любой борьбы компроматов, где речь зашла бы об распределении ответственности за преступления прошлого, он, скорее всего, вышел бы победителем.

Еще одним фактором, который вывел вопрос о роли Сталина на политическую арену, стало возвращение из ГУЛАГа реабилитированных «политических» – в основном жертв Большого террора[135]. Для рассмотрения индивидуальных прошений была создана Комиссия по реабилитации под руководством члена политбюро Анастаса Микояна, которая одно за другим их одобряла. Многих реабилитированных коммунистов – как ту же жену Молотова – члены руководства знали лично. Люди понемногу возвращались из лагерей и обращались за помощью к старым друзьям, пытаясь вернуть утраченное жилье и работу в Москве. Они рассказывали душераздирающие истории о полутора десятках лет, проведенных в ГУЛАГе. По-видимому, эти рассказы до глубины души потрясли новых руководителей, в особенности Микояна и Хрущева. Наиболее активные из возвратившихся, к чьему мнению они прислушивались, настойчиво требовали открыто поставить вопрос о сталинских репрессиях.