Стремясь соответствовать настрою времени, Эйзенхауэр на своей инаугурации в январе 1953 г. заявил: «Силы добра и зла сплочены, вооружены и противостоят друг другу так, как никогда прежде в истории. Свобода противостоит рабству, свет – тьме»[116]. Своим государственным секретарем он назначил Джона Фостера Даллеса, одного из самых ярых антикоммунистов на политической арене США. Как христианин и капиталист Даллес всегда ненавидел большевизм. Но когда СССР обрел статус сверхдержавы, он стал воспринимать его в почти экзистенциальном свете – не просто как «вызов нашей цивилизации»[117], но как «явление, которое случается лишь раз в столетия», сравнимое с «угрозой, которую ислам представлял для христианства в X веке». Даллес ненавидел большевизм куда сильнее, чем нацизм, хотя, учитывая его симпатии к гитлеровскому антибольшевизму, планка тут была невысока. В статье, опубликованной в 1952 г. в журнале Life и ставшей внешнеполитическим кредо республиканцев в ходе президентской кампании, он выступил за «политику решимости» в отношении Советского Союза, которая предполагала «массированное возмездие» в случае любой его территориальной экспансии[118].
Но одно дело – стратегические замыслы, и совсем другое – практическая реакция на смерть Сталина. И Джон Фостер Даллес, и его брат Аллен, возглавлявший ЦРУ, предпочитали не вступать в прямую конфронтацию с Москвой, а ослаблять СССР, создавая ему проблемы в странах-сателлитах и дестабилизируя просоветские режимы. Так, за день до смерти Сталина Совет национальной безопасности США обсуждал планы по свержению иранского лидера Мохаммеда Мосаддыка, которого считали советской марионеткой, – и вплоть до его смещения в августе этот вопрос живо занимал и американцев, и британцев[119].
Ответить сейчас или выждать?
В такой суматохе было трудно сосредоточиться на Советском Союзе, невзирая на то что отдавать приоритет этой теме могло бы показаться логичным. Стоит ли США выступать с каким-либо публичным заявлением по поводу смерти Сталина? Государственный департамент порекомендовал сохранять «благоразумное молчание, пока мы не разберемся в фактах и не соберемся с мыслями»[120]. В ходе последовавшего обсуждения одни считали смерть Сталина прекрасным поводом для «агрессивного ответа», другие же опасались, что это будет выглядеть бестактно: как заметил Джон Фостер Даллес, для советского режима это, в конце концов, «семейные похороны», и с любой смелой инициативой лучше повременить, пока «тело не будет предано земле, а скорбящие не разойдутся по домам, чтобы ознакомиться с завещанием»[121]. При всей своей воинственности по отношению к СССР Даллес не помышлял о прямом военном вмешательстве и уж тем более о превентивном ядерном ударе. Впрочем, ни тот ни другой вариант никогда не получил бы одобрения Эйзенхауэра, который по собственному опыту знал, что война – наихудший из возможных исходов. Даллес задумал нечто иное: активизировать тайные операции в странах соцлагеря и развернуть пропагандистское наступление – «выиграть третью мировую войну, не начиная ее»[122].
Президент Эйзенхауэр и госсекретарь Джон Фостер Даллес на совещании в Белом доме в середине 1950-х гг.
Речь Эйзенхауэра о «шансе на мир»
Возможно, не будь с ним рядом Джона Фостера Даллеса, Эйзенхауэр охотнее откликнулся бы на инициативы нового советского руководства; но, с другой стороны, он сам назначил Даллеса на этот пост и прекрасно знал, с кем повелся. Когда Эйзенхауэр спросил Даллеса, не свидетельствует ли речь Маленкова на похоронах о стремлении путем переговоров положить конец холодной войне (как, впрочем, и «горячей» войне в Корее), тот заверил его в обратном: все это лишь дымовая завеса, призванная сбить Запад с толку. Однако Эйзенхауэра это убедило не до конца; в глубине души он хотел стать президентом-миротворцем, положившим конец гонке вооружений, и видел в смерти Сталина возможность для перезагрузки. Эммет Хьюз, его друг и советник, посетивший Москву в начале 1954 г., в частной беседе сообщил Эйзенхауэру: «Если Советский Союз политически и психологически готов к большой агрессивной войне, то мы живем в XVI веке, а я – Мартин Лютер»; Эйзенхауэр ответил: «Я давно придерживаюсь того же мнения». Именно такие соображения заставили его произнести 16 апреля 1953 г. свою знаменитую речь о «шансе на мир»[123]. В ней он давал понять, что открыт для предложений со стороны СССР, и одновременно намекал, что инициатива должна исходить от нового советского руководства, у которого появился «бесценный шанс… помочь изменить ход истории». Не ясно, воспользуется ли оно этой возможностью, но американцы «будут приветствовать любой искренний шаг к миру». В частности, США готовы приступить к «следующей большой задаче» – обсуждению под эгидой ООН вопросов разоружения и ограничения вооружений.
У идеи воспользоваться «шансом на мир», который представился со смертью Сталина, появился неожиданный сторонник – премьер-министр Великобритании консерватор Уинстон Черчилль, вернувшийся на свою должность в октябре 1951 г. после поражения на выборах в июле 1945-го[124]. Черчилля связывала с Советским Союзом долгая и противоречивая история: в Гражданскую войну 1918–1920 гг. он был ярым сторонником Белого движения, но во время Второй мировой образовал с Рузвельтом и Сталиным на удивление успешный, даже дружественный триумвират. В 1946 г. именно Черчилль первым заговорил о «железном занавесе», разделившем Европу на Восток и Запад, и эти слова стали одной из ключевых формул холодной войны. Но в 1953-м, интуитивно почувствовав, что смерть Сталина сделала возможными перемены, Черчилль приложил все усилия, чтобы пробить брешь в этом самом «железном занавесе». Однако экспертное сообщество сохраняло скептицизм, а Британия была уже не в том положении, чтобы брать на себя инициативу. Весь 1953 год Черчилль убеждал американцев согласиться на встречу на высшем уровне с новым советским руководством, но все было тщетно.
Эйзенхауэровский «шанс на мир» не сработал не только из-за активного противодействия Джона Фостера Даллеса, но и из-за нерешительности самого президента. На первом после этой речи заседании кабинета Эйзенхауэр отсутствовал – он играл в гольф в Атланте, и вытекавшие из нее шаги даже не обсуждались[125]. В СССР полный текст речи опубликовали в газете «Правда» – что само по себе было чрезвычайно позитивным сигналом, – однако раскритиковали ее за отсутствие конкретики, как и за то, что США поощряют инакомыслие в Восточной Европе. Глава ЦРУ Аллен Даллес с некоторым удивлением отметил и это, и ряд последующих жестов со стороны Маленкова (в Вашингтоне было принято считать, что Маленков – один из самых ортодоксальных сталинистов в новом руководстве, тогда как Молотов, возможно, больше открыт для новых идей). Американские советологи упорно ошибались в своих оценках Маленкова: после того как он возглавил советское правительство, они утверждали, что следующая его цель – установить личную диктатуру; во внешней же политике он тем временем будет «вести осторожную игру»[126]. В действительности, как отмечал сам Эйзенхауэр в своих мемуарах, Маленков «развернул мирное наступление гораздо раньше, чем кто-либо ожидал», и его «очевидная цель состояла в том, чтобы избежать мировой войны… и замедлить перевооружение США и Запада». А ведь именно этого, по сути, хотел и сам Эйзенхауэр.
Казалось, к этому моменту были созданы все предпосылки для планомерного движения к разрядке – на 20 лет раньше, чем это произошло в действительности. Однако американское общество до того уверовало в демонический образ коммунизма и идею советского экспансионизма, что оказалось попросту не готово к такому развитию событий. Другая проблема заключалась в том, что братья Даллес, крепко державшие в руках рычаги американской политики, не только не верили в существование реального шанса на мир, но и, похоже, не хотели его. Джон Фостер Даллес выступал против любых разговоров о разоружении, и оба они сомневались в целесообразности встречи лидеров четырех держав, на которой настаивал, в частности, Черчилль. Даллесы сделали ставку на совершенно иной подход к Советскому Союзу – психологическую войну[127].
Эту психологическую войну вело особое Управление политической координации США, поначалу формально самостоятельное, а затем вошедшее в состав Отдела тайных операций ЦРУ. В его арсенал входили «грязные приемы»: например, разработанный еще до смерти Сталина, но, по-видимому, так и не реализованный план «посеять смятение» в Советском Союзе, распространяя слухи, будто Сталин на самом деле не умер, а коррумпированные чиновники бежали из страны, прихватив с собой награбленное. В таких коммунистических странах, как Китай и Югославия, велись кампании по дезинформации, целью которых было подорвать доверие к Советскому Союзу. Чтобы стимулировать побеги из советского блока, перебежчиков превозносили как героев, которые предпочли свободу коммунистическому гнету.
«Освободительная» пропаганда
Еще одним важнейшим направлением этой деятельности была «освободительная» пропаганда, направленная в первую очередь на «порабощенные народы» Восточной Европы, а не на сам Советский Союз. «Только при любой возможности поддерживая надежду на освобождение, мы сможем покончить с этой страшной угрозой, нависшей над миром», – заявил Джон Фостер Даллес сенатскому комитету по международным отношениям при утверждении его кандидатуры на пост госсекретаря[128]. Как оказалось, «поддерживать надежду» означало подталкивать жителей Восточной Европы к восстанию, но одновременно (и в 1956 г. в этом на собственном горьком опыте убедились венгерские «борцы за свободу») не оказывать им конкретной военной помощи, если они на него решатся. Смысл этого, как указывалось в секретной директиве Совета национальной безопасности № 158 от 29 июня 1953 г., сводился к тому, чтобы раздувать любое недовольство, дабы «подрывать авторитет правительств стран-сателлитов», а затем «в пропагандистских целях преподносить беспорядки в Восточной Европе как признак того, что советская империя рушится»[129].
Еще одним постоянным источником раздражения для СССР была проблема советских «перемещенных лиц» – военнопленных и угнанных на принудительные работы граждан, которые после войны остались в Германии и Австрии. Советская сторона требовала их репатриации, но сами перемещенные лица ей противились. Столкнувшись с резкой критикой в собственной прессе, западные союзники вскоре перестали содействовать репатриации, что Советский Союз расценил как «похищение» полумиллиона своих граждан. Это само по себе было скверно, но еще хуже было то, что американцы финансировали возникавшие в этой среде антисоветские организации; дело доходило даже до того, что они предоставляли самолеты для заброски на советскую территорию агентов (впрочем, немногочисленных и быстро раскрытых). Более того, в 1952 г. едва не увенчалась успехом попытка сформировать из перемещенных лиц «Добровольческий корпус свободы» под американским командованием, который, по-видимому, предполагалось использовать в случае войны с Советским Союзом[130].
Плюсы и минусы психологической войны
Преимущества ставки США на тайные операции и психологическую войну заключались в том, что все это не требовало больших затрат и не предполагало военных действий, что очень импонировало президенту Эйзенхауэру. В то же время сам этот подход шел вразрез с заявленным желанием Эйзенхауэра попытаться договориться с Москвой по вопросу разоружения. Психологическая война была призвана и досаждать советскому руководству, и подрывать его позиции; как минимум с первой задачей она справлялась успешно. Рассчитывать, что такая политика создаст атмосферу доверия, необходимую для начала переговоров, конечно, не приходилось.
Впрочем, если США мало что сделали для сближения с Советским Союзом после смерти Сталина, то и усилия советской стороны были довольно вялыми: во внешней политике реформаторский порыв нового руководства был куда слабее и не таким последовательным, как во внутренней. Во-первых, внешняя политика оставалась вотчиной Молотова (как и на протяжении многих лет при Сталине), а он относился к Западу с той же подозрительностью, что и сам Сталин. Маленков, Берия и Хрущев выступали за более решительные шаги к сближению, но их усилия были сведены на нет сначала июньским восстанием 1953 г. в Берлине, а несколько недель спустя – смещением Берии. Справедливости ради надо признать, им удалось довольно быстро покончить с корейской войной (о перемирии было объявлено 27 июля того же года). Но, по мнению Анатолия Добрынина – сторонника разрядки, которому предстояло стать одним из пионеров нового стиля советской дипломатии, они «сделали, однако, лишь минимальные шаги, необходимые для того, чтобы избежать прямой конфронтации с США и создать себе образ сильных, но более миролюбивых, чем Сталин, руководителей»[131]. Учитывая, что пост государственного секретаря занимал тогда Джон Фостер Даллес, неудивительно, что новые советские лидеры, при всем своем стремлении к переменам, по-видимому, считали, что мало что могут изменить в отношениях с Америкой, чей статус сверхдержавы, уверенность в себе и богатство их попросту подавляли. Георгий Арбатов, многолетний директор советского Института США и Канады, считал, что «ситуация, в общем, была такая, что инициативу во внешнеполитической области, хотя бы символическую, должен был проявить Запад – прежде всего США»[132]. Однако этого не произошло.
Упущенная возможность?
Смерть Сталина, бесспорно, была поворотным моментом, который мог изменить отношения между Востоком и Западом. Но, как сказал историк Алан Джон Персиваль Тейлор о европейских революциях 1848 г., это был «поворотный момент, в котором не случилось поворота». Лишь в 1956 г., после доклада Хрущева с частичным разоблачением культа личности Сталина (обнародованию которого немало поспособствовало ЦРУ), на Западе наконец признали, что в Советском Союзе и вправду началась оттепель. Однако сама мысль, что советский режим может отойти от тоталитаризма без давления извне, по-прежнему встречала широкое неприятие. Настоящих шагов к разрядке пришлось ждать еще больше десятилетия, но даже тогда им мешали отголоски и страхи холодной войны: даже в 1983 г. президент США Рональд Рейган называл СССР «империей зла». Холодная война закончилась лишь в 1991-м, с распадом Советского Союза – почти через сорок лет после смерти Сталина.