Настроения той эпохи хорошо передает секретный меморандум NSC–68 Совета национальной безопасности при президенте Трумэне – документ, датированный апрелем 1950 г. и посвященный целям США в сфере безопасности[104]. С точки зрения авторов, Советский Союз – «тоталитарная диктатура», который «в отличие от предыдущих претендентов на мировую гегемонию фанатично одержим новой верой и стремится подчинить своей власти остальной мир». Любое дальнейшее расширение «контролируемого Кремлем пространства» угрожает «судьбе не только нашего государства, но и всей цивилизации»[105].

Антисоветизм был привычным явлением в американской политике, но вот апокалиптические нотки в этой связи зазвучали впервые. Знакомый его извод, представленный опытными специалистами по России из Госдепартамента США, характеризовался презрением как к «большевикам», так и к левым американским интеллектуалам, всерьез воспринимавшим их социалистические лозунги. Но в глазах нового поколения политологов эти специалисты выглядели отставшими от жизни умниками, не видящими дальше своего носа. С подачи гарвардского профессора Карла Фридриха эти политологи недавно взяли на вооружение концепцию тоталитаризма[106]. В марте 1953 г., когда Сталин уже лежал при смерти, ведущие американские и европейские ученые съехались в Кембридж, штат Массачусетс, чтобы обсудить эту волнующую идею, основной смысл которой заключался в глубинном сходстве между нацистской Германией – военным противником США – и коммунистическим Советским Союзом, в послевоенный период сменившим ее в роли врага. «Тоталитаризм» прекрасно вписывался в логику холодной войны. Более того, в марте 1947 г., с провозглашением «доктрины Трумэна», этот термин уже вошел в лексикон конгресса и американских СМИ. Доктрина эта гласила, что «тоталитарные режимы… подрывают основы международного мира» и, следовательно, безопасность США, а значит, США обязаны им противостоять.

Тоталитаризму дано определение

Тоталитарные режимы, сошлись во мнении собравшиеся в Кембридже ученые, обладают определенным набором характерных черт. Экспансионистские и враждебные демократическому Западу, они управляются диктаторами – объектами вождистского культа, стоящими во главе правящей партии, тайной полиции и пропагандистской машины, которая «промывает мозги» гражданам при помощи зловещей «идеологии», мешающей им осознать убожество своего положения. Общепринятым было мнение, что тоталитарные системы, раз утвердившись, не способны к реформам и могут рухнуть лишь под воздействием внешних факторов (как нацистская Германия в результате поражения в войне). «Тоталитарный режим не способен избавиться от черт полицейского государства. Он погибает, когда власть вырывают из его рук», – писал один из участников конференции, Мерл Фэйнсод, в своем классическом труде, опубликованном в том же году.

Как умирают тоталитарные режимы

Общий вывод мартовской конференции 1953 г. был таким: в обозримом будущем никакие события – ни внутренние, ни международные – к подобному исходу привести не могут. Однако оставался без ответа вопрос, что произойдет, если диктатор просто умрет, не дожидаясь, пока власть силой вырвут из его рук. Не повлечет ли это за собой распад всей непрочной конструкции – возможно, в результате борьбы за престолонаследие, вышедшей из-под контроля в силу отсутствия институциональных механизмов мирной передачи власти? Такое развитие событий пришлось бы весьма кстати, но эксперты были настроены скептически. Большинство полагало, что встроенные в систему механизмы полицейского контроля достаточно сильны, чтобы удержать режим на плаву даже в случае спорной преемственности. Почти все сходились во мнении, что тоталитарные режимы ни при каких обстоятельствах не меняют своей сути.

Опасения по поводу советской экспансии

Стремление к экспансии считалось неотъемлемым свойством Советского Союза, однако отдельные его проявления вызывали особую озабоченность. Прежде всего это касалось послевоенного установления под давлением СССР просоветских режимов в Восточной Европе. Советский Союз рассматривал эти режимы как необходимый буфер против будущей западной агрессии, подобной нападению Германии во время Второй мировой войны; однако с точки зрения Запада, особенно на фоне возможных побед коммунистических партий на выборах во Франции и Италии, это казалось первым шагом к поглощению Европы. Затем, в 1949 г., коммунистический режим установился в Китае, коренным образом изменив расстановку сил в Азии, а в 1951-м разразилась корейская война: северокорейские войска при поддержке СССР и Китая столкнулись с южнокорейскими силами, за которыми стояли США (а в конечном счете и ООН). Советский Союз поначалу неохотно участвовал в этой авантюре, затеянной Северной Кореей и поддержанной Китаем, но на Западе этого, разумеется, тогда не знали. Для западных наблюдателей война стала еще одним доказательством стремления коммунистов во главе с СССР к мировому господству. Эта угроза казалась тем более серьезной, что в Азии набирали силу национально-освободительные движения прокоммунистического толка, готовые воспользоваться распадом европейских колониальных империй. И наконец, была еще атомная бомба, разработанная американцами и примененная ими в 1945 г. в Хиросиме и Нагасаки, которую СССР скопировал уже к 1949 г. благодаря эффективной ядерной программе, курируемой Берией. В 1952-м США пошли дальше и создали намного более мощное термоядерное оружие, но Советский Союз не отстал и здесь, успешно испытав свою водородную бомбу в августе 1953-го (уже после смерти Сталина и падения Берии).

У советских лидеров были свои стереотипные представления о капиталистическом Западе с Америкой во главе и той угрозе, которую он для них представлял. В своей телеграмме от 27 сентября 1946 г. посол в Вашингтоне Николай Новиков сообщал:

Внешняя политика США, отражающая империалистические тенденции американского монополистического капитала, характеризуется в послевоенный период стремлением к мировому господству [подчеркнуто начальником Новикова – министром иностранных дел Вячеславом Молотовым]. Именно таков истинный смысл неоднократных заявлений президента Трумэна и других представителей американских правящих кругов о том, что США имеют право на руководство миром… [Советский Союз] является в глазах американских империалистов главным препятствием на пути США к мировому господству[107].

Всем этим в Москве и объяснялось колоссальное и непрекращающееся наращивание американских военных расходов, которое недвусмысленно указывало на подготовку к третьей мировой войне, где противником должен был стать Советский Союз.

В принципе, при помощи марксистско-ленинской теории можно было обосновать неизбежность военного конфликта между социалистическим (во главе с СССР) и капиталистическим мирами; американские комментаторы часто полагали, что именно этот постулат и лежит в основе советского геополитического мышления. Однако это было не так – отчасти потому, что советские лидеры остро сознавали свою неспособность вести в ближайшей перспективе успешную войну против Америки, учитывая разрушение советской экономической инфраструктуры, а также огромные военные и гражданские потери во время Второй мировой войны, не говоря уже о том, что у США имелся козырь в виде атомной бомбы. С советской точки зрения статус Восточной Европы как буферной зоны обсуждению не подлежал, но это еще не означало, что СССР вынашивал планы по установлению коммунизма и дальше к западу. Китайские коммунисты, пусть и союзники, чья победа принесла бы Москве удовлетворение, ей не подчинялись; вопрос о мире на Корейском полуострове как раз можно было обсуждать.

В послевоенные годы Сталин нечасто встречался с западными лидерами и редко делал крупные заявления по международным вопросам. Если он все же высказывался, то говорил, что сосуществование двух систем возможно, но для этого необходима воля к сотрудничеству с обеих сторон; что нынешняя угроза войны исходит не от русских, а от американцев и что он готов обсуждать пути сохранения мира во всем мире, включая урегулирование корейского кризиса[108]. Сталин также сетовал, что всякий раз, когда он заговаривал о мире, западные дипломаты и СМИ отвергали его слова как хитрую уловку. Последнее соответствовало истине – но все же поведение Запада можно понять в свете крайне агрессивного и враждебного поведения советских дипломатов в ООН и не только, которое само по себе, казалось, демонстрировало невозможность сотрудничества.

Диалог двух глухих

Вячеслав Молотов, на протяжении долгого времени правая рука Сталина и в советских координатах убежденный сторонник холодной войны, не был прирожденным дипломатом. Его первый опыт международных переговоров относился к 1939 г., когда он обсуждал Пакт о ненападении с ненавистными ему Риббентропом и Гитлером; после войны он задействовал тот же жесткий и непримиримый подход в своих контактах с западными дипломатами, к которым относился ничуть не лучше. Даже Арчибальд Кларк Керр, британский посол в Советском Союзе, умевший находить общий язык со Сталиным, неохотно имел дело с наделенным «злым cердцем» Молотовым, чье поведение за границей отнюдь не смягчало и то обстоятельство, что его политическая судьба висела на волоске, поскольку Сталин – в голове не укладывается – обвинял его в заискивании перед Западом[109]. По словам Анатолия Добрынина, будущего посла СССР в Вашингтоне, общение Молотова с Джоном Фостером Даллесом, госсекретарем США при президенте Эйзенхауэре, напоминало «диалог двух глухих» – и это в 1955 г., когда обстановка, казалось бы, разрядилась по сравнению со сталинскими временами[110]. Советский представитель в ООН Андрей Вышинский, печально известный как государственный обвинитель на московских показательных процессах 1930-х гг., неоднократно вступал в перепалки с Даллесом в ООН. По мнению Даллеса, его «высокомерная непримиримость» наглядно демонстрировала «грандиозность задачи по спасению Европы для западной цивилизации»[111].