С 1946 г. все эти так называемые эксперты, насколько мне известно, только и делали, что трепались о том, что произойдет, когда умрет Сталин, и что нам, как нации, следует в связи с этим предпринять. Что ж, он умер. И можете перерыть архивы нашего правительства вдоль и поперек в поисках хоть каких-то заготовленных планов – все напрасно. У нас нет никакого плана. Мы даже не уверены, что его смерть вообще что-то меняет[103].

Эту убийственную оценку качества американского планирования Эйзенхауэр выдал экспромтом на заседании своего кабинета через два дня после смерти Сталина. Дело не в том, что общественность и политические элиты США были равнодушны к сталинскому Советскому Союзу – напротив, они видели в нем чистое зло, неудержимый экспансионизм, угрозу американским ценностям и своему мировому господству. Они также прекрасно понимали роль Сталина в советской политической системе, если не переоценивали ее. Проблема заключалась в том, что, как выяснилось, они почти ничего не знали о том, как устроена другая страна. Непроницаемые границы СССР и минимум прямых контактов с советскими лидерами после распада альянса военных лет оставили Запад без достоверных источников информации о реальном положении дел и настроении умов в советском руководстве. Американцам и их союзникам приходилось строить догадки – а то, что это происходило в обстановке антикоммунистической истерии и охоты на ведьм, лишь усложняло задачу.