Лето 1953 г. оказалось для сталинских преемников кризисным моментом. Принцип коллективного руководства имел в их кругу искренних приверженцев. Ни Молотов, который по старшинству и общественным ожиданиям мог бы претендовать на роль первого лица, ни Маленков, чей пост главы правительства заставлял западных наблюдателей предполагать наличие у него схожих надежд, судя по всему, не стремились к единоличной власти. Однако двое из группы – Берия и Хрущев – определенно метили на самый верх. Берия, возглавлявший органы госбезопасности, показал себя ярым реформатором, но раздражал других членов руководства тем, что приписывал все заслуги себе и вел себя вызывающе, а то и пренебрежительно по отношению к остальным. Хрущева, младшего члена руководящей группы, малоизвестного за пределами Украины (где он до переезда в Москву работал партийным секретарем), поначалу не считали серьезным соперником. Его простоватая манера держаться и добродушный вид заставляли других недооценивать его амбиции, изворотливость и безжалостность. Коллегам следовало бы помнить, что 30 лет назад именно должность секретаря ЦК послужила Сталину трамплином к власти.

Берия при всей своей пресловутой хитрости был, похоже, совершенно ошарашен, когда 26 июня 1953 г. Хрущев устроил для него засаду на заседании руководства в Кремле[100]. Сначала коллеги отчитали его за высокомерие и действия во время рабочих волнений в Восточной Германии, а затем, к его полному изумлению (поначалу он решил, что это розыгрыш), арестовали и увели под конвоем маршала Георгия Жукова. Жуков, тайно вызванный Хрущевым, на всякий случай стоял снаружи с еще несколькими военными, но Берия не оказал никакого сопротивления. Арест был инициативой Хрущева, но остальные члены руководства его поддержали – вероятно, они считали, что Берия слишком много о себе возомнил, и боялись, что он, как глава тайной полиции, припас компромат на каждого из них. Микоян, поддержавший отстранение Берии от руководства Министерством внутренних дел, полагал, что его планируют поставить во главе нефтяной промышленности. Молотов, который резко разошелся с Берией во взглядах на недавний германский кризис и вообще сомневался в его коммунистических убеждениях, позже снимал с себя всякую ответственность за его дальнейшую судьбу, заявляя, что вся эта история была делом рук Хрущева.

Светлые воспоминания: Берия и Маленков приветствуют толпу, собравшуюся на Красной площади (1930-е гг.)

Суд на Берией и его казнь

После шести месяцев допросов Берия предстал перед судом. Основные обвинения против него, опубликованные в газете «Правда» 17 декабря 1953 г., заключались в том, что он готовил захват власти и свержение советского строя, поддерживал связи с иностранными разведками, плел политические интриги (в частности, против других грузин) и был виновен в коррупции[101] – все вполне предсказуемо для тех, кто помнил показательные процессы 1930-х гг. Небольшой абзац ближе к концу сообщения загадочно упоминал, что следствие вскрыло и другие факты, свидетельствующие о его «глубоком моральном падении». Рассказы (в основном из вторых уст, но были и свидетельства очевидцев) о том, как Берия преследовал молодых женщин, впоследствии просочились в народ и закрепили за ним репутацию сексуального маньяка. Судя по всему, людям было проще представить его развратником, чем иностранным шпионом. Берию признали виновным по всем пунктам и без промедления расстреляли. Вся операция не вызвала ни малейших общественных волнений.

Берия как сексуальный маньяк

Непосредственной реакцией населения на новость о падении Берии стало замешательство с оттенком недоверия к новому руководству. «Никому нельзя верить», – говорили люди. Ходили слухи, что Берия – еврей и, возможно, как-то связан с врачами-убийцами (которым, по мнению многих, разрешили эмигрировать в Америку). В свежих слухах о смерти Сталина Берия фигурировал уже в одном ряду с врачами: рассказывали, например, что всех охранников, находившихся на сталинской даче в момент кончины вождя, посадили в самолет и отправили отдыхать на курорт, но самолет по приказу Берии взорвали[102].

Со временем, особенно в среде советской интеллигенции и на Западе, посмертная репутация Берии как сексуального маньяка закрепила за ним статус злого гения советской политики – как сталинских, так и послесталинских времен. Именно на этом основана история, рассказанная Ианнуччи в фильме «Смерть Сталина» (а до него – Нури в одноименном графическом романе): падение Берии становится там развязкой, превращающей черную комедию о смерти диктатора в своего рода мрачную притчу, где злодей в конце концов получает по заслугам.

Однако Берия, каким бы злодеем он ни был, оказался еще и главным автором радикальных реформ, начатых после смерти Сталина и продолженных, пусть и в несколько измененном виде, после его собственного падения. Эти реформы, проводимые «коллективным руководством» с Берией в качестве основного инициатора, подхватил Хрущев: в рамках процесса, который позволил ему в 1956 г. утвердиться в роли нового лидера президиума, они вошли в историю как «хрущевская оттепель». В моем повествовании смерть Берии совсем не окончательная развязка. Это скорее аномальный эпизод – жестокий, но на удивление незначительный по своим политическим последствиям – на пути Советского Союза от сталинизма к более мягкому и либеральному режиму.

Берия как универсальный козел отпущения

Устранение Берии оказалось гениальным ходом – теперь всю вину за сталинский террор можно было свалить на него одного. Это касалось даже Большого террора, хотя Берию назначили наркомом внутренних дел уже после его окончания. Как вспоминал Крэнкшоу, интеллигентский «птичий хор», возвестивший наступление оттепели, стал, казалось, прямой реакцией на арест Берии – не потому, что тот был «сталинистом» в вопросах культуры (отнюдь нет), а потому, что его арест означал отречение от террора сталинской эпохи. Такое отречение, которое, очевидно, было одной из главных задач «коллективного руководства» (включая и самого Берию), смотрелось бы куда менее убедительно, если предварительно не избавиться от шефа сталинской тайной полиции. Вдобавок любую политику покойного вождя, от которой новые лидеры решали отказаться, можно было теперь объявить бериевской, минимизировав риск негативной реакции общества.

К первой годовщине смерти Сталина коллективное руководство могло вздохнуть с облегчением. Его члены пережили не только переходный период, но и – что поразительно – суд и казнь одного из них, не дав внутренним конфликтам выплеснуться наружу. За исключением некоторого недовольства в Грузии (где смерть Сталина и опала Берии означали утрату прежнего привилегированного статуса республики в рамках Союза), серьезного сопротивления или гражданских волнений не было. Был дан ход важным реформам, отменявшим значительную часть сталинского наследия, притом что статуи Сталина по-прежнему грузно нависали над Москвой и всеми республиканскими столицами, а его забальзамированное тело покоилось в Мавзолее рядом с Лениным. Для преемников вождя это был немалый политический успех. И все же у Сталина – даже в виде призрака – оставалось в рукаве еще несколько козырей.

Oтмеченная Пулитцеровской премией карикатура Герба Блока по случаю смерти Сталина, газета The Washington Post, 1953 г. Подпись: «Ты всегда был мне хорошим другом, Иосиф»