Никто не ожидал немедленных и радикальных политических перемен. В конце концов, новые лидеры были людьми Сталина – «партийными функционерами», по мнению западных наблюдателей, – которые десятилетиями подчинялись ему, беспрекословно выполняли его указания и, казалось, были лишены всякой самостоятельности или личной инициативы. Находясь под пристальным надзором, зная о болезненной подозрительности Сталина к малейшим признакам неповиновения, члены сталинского политбюро в последние годы наверняка не имели возможности тайно совещаться друг с другом ни о преемственности, ни о каких-либо других важных вопросах. Ясно было, что после смерти Сталина им потребуется время, чтобы оценить новую ситуацию и решить, какие политические изменения были бы уместными – и нужны ли они вообще.

Однако, несмотря на всю свою логичность, эти предположения оказались ошибочными. Преемники не только сформировали новое руководство еще до смерти Сталина, но и всего за несколько недель подготовили целый пакет радикальных политических реформ, за которыми вскоре последовали все новые инициативы[86]. Масштабные преобразования, в сжатые сроки проведенные «коллективным руководством», как называли себя преемники Сталина, можно поставить в один ряд с хрущевской оттепелью и горбачевской перестройкой – с той важной разницей, что в 1953 г. реформы проводились без открытого общественного обсуждения, а реформаторы не разглагольствовали о переменах. Такая осторожность, несомненно, отражала желание не вступать в прямое противостояние со сталинским наследием и не спровоцировать ответную реакцию. Берия, самый радикальный реформатор в этой компании, похоже, больше других стремился донести идею реформ до общества. Когда жена упрекнула его за безэмоциональное выступление на похоронах Сталина, сказав, что «люди не поймут», он ответил: «Наоборот, я надеюсь, они меня поймут», то есть поймут, что он предлагает повести страну новым путем[87]. Однако нет никаких свидетельств, что этот сигнал дошел до советской общественности; едва ли многие ожидали увидеть поборника перемен в человеке, возглавлявшем органы госбезопасности.

Узники ГУЛАГа выходят на волю

Первая крупная политическая перемена не заставила себя ждать: спустя всего три недели после смерти Сталина было объявлено о массовой амнистии заключенных ГУЛАГа, осужденных по неполитическим статьям. Берия годами добивался серьезного сокращения численности лагерного населения, считая принудительный труд экономически нецелесообразным, но Сталин оставался в этом вопросе непреклонен. По-видимому, остальные члены политбюро в глубине души разделяли мнение Берии, что ГУЛАГ разросся до немыслимых размеров[88]. 26 марта 1953 г. Берия представил предложение об амнистии, а на следующий день был утвержден указ о немедленном освобождении более миллиона заключенных[89]. Большинству политических узников пришлось ждать индивидуального пересмотра своих дел, но некоторые уже начали выходить на свободу. Первой освободили жену Молотова Полину Жемчужину – ее вернули из ссылки через два дня после похорон Сталина, и Берия театральным жестом преподнес ее Молотову в качестве подарка ко дню рождения (Молотову исполнилось 63 как раз в день сталинских похорон).

Следующим шагом стало сенсационное снятие обвинений с кремлевских врачей и их освобождение из тюрем, о чем 4 апреля сообщила газета «Правда»[90]. В заявлении, опубликованном ведомством Берии, говорилось, что врачи полностью невиновны, а их признательные показания были получены с помощью незаконных методов следствия (имелись в виду пытки), и ответственные за это сотрудники уже арестованы. Более четкого сигнала нельзя было и вообразить: антисемитская кампания последних лет жизни Сталина свернута, а органы безопасности будут взяты под контроль.

Культу личности Сталина резко пришел конец – из газет исчезли почти все упоминания его имени, в том числе вездесущее доселе прилагательное «сталинский», которым характеризовали любые советские достижения и инициативы. Закончилась эпоха повсеместного цитирования его изречений, была приостановлена публикация собрания его сочинений. Для тех, кому не было сорока, – для целого поколения, не знавшего времен, когда имя Сталина не превозносилось бы на каждом шагу, – это должно было стать настоящим потрясением. Эта перемена была тем более разительной, что полностью противоречила практике предыдущей передачи власти в 1920-е гг. Тогда Сталин и другие претенденты не только не принижали память покойного вождя, а, напротив, всячески стремились опереться на авторитет Ленина. Нарождавшийся культ Сталина не просто опирался на народный культ Ленина, стихийно возникший после его смерти в 1924 г., но и всячески подчеркивал тесную связь Сталина с наставником. На этот раз все было иначе.

Первая полоса газеты «Правда» от 6 апреля 1953 г. с развернутым разъяснением краткого заявления от 4 апреля о том, что обвинения против еврейских врачей были ложными

Национальная политика претерпела не менее кардинальные перемены – был взят курс на резкий отказ от русификации, характерной для последних лет правления Сталина[91]. Инициатором тут снова выступил Берия, но эта политика, хотя и в несколько смягченном виде, продолжилась и после его отстранения в июне 1953 г. Начали с прибалтийских республик, где послевоенная практика назначения русских на руководящие посты вызывала большое недовольство. Русских чиновников в одночасье увольняли и заменяли местными кадрами. То же самое, пусть и с меньшим рвением, происходило во всех национальных республиках СССР. В июне 1953 г. партийное руководство распорядилось отозвать из республик всех высокопоставленных московских назначенцев, не владеющих местным языком, и перевести весь документооборот с русского на национальные языки, а также впредь назначать на должности первых секретарей республиканских компартий местных уроженцев, а не гастролеров из России.

С экономическими преобразованиями дело обстояло сложнее: при всей их очевидной необходимости планирование тут требовало больше времени, а реализация давалась куда труднее. Первого апреля 1953 г. новые руководители начали с резкого снижения розничных цен. Это был проверенный и безотказный способ завоевать расположение народа, но такая политика вряд ли способствовала достижению более широкой цели – увеличению предложения и ассортимента потребительских товаров, за что особенно ратовал Маленков. Конечно, публичное объявление, что сталелитейные заводы и угольные шахты больше не будут пользоваться абсолютным приоритетом при распределении бюджетных средств, само по себе было значительным сдвигом, но в 1950-е гг. реализация этого курса шла с переменным успехом. В первые пару лет после смерти Сталина уровень жизни действительно несколько повысился, особенно в том, что касалось обеспечения жильем (его в крупных промышленных центрах всегда остро не хватало), текстилем и такими продуктами питания, как яйца и мясо, но запланированных показателей достичь не удалось.

Одним из главных препятствий на пути повышения уровня жизни в городах было плачевное состояние сельского хозяйства[92]. С самого начала коллективизации государство – покупатель-монополист – нещадно эксплуатировало колхозы, роспуск которых оставался несбыточной мечтой многих недовольных жителей страны. Новые руководители не были готовы к переменам такого масштаба (как не были готовы к ним ни Хрущев в 1956 г., ни Горбачев тридцатью годами позже). Однако существенные меры по улучшению условий жизни крестьянства были приняты незамедлительно – снижены налоги для колхозников и одновременно повышены закупочные цены на продукцию, которую они производили и продавали государству. Впрочем, сами по себе эти меры не обеспечивали увеличения объемов производства, которое и было главным условием роста благосостояния горожан. Эту задачу надеялись решить за счет резкого расширения посевных площадей под зерновые культуры в рамках программы «освоения целины», которая, хоть и ассоциируется с именем Хрущева, была запущена в 1954 г., еще при коллективном руководстве.

За здоровое питание! Советские руководители дегустируют продукцию в павильоне «Овощеводство» Всесоюзной сельскохозяйственной выставки в 1954 г. Слева направо: Хрущев, Маленков, Ворошилов и директор ВСХВ Николай Цицин

Культурная пустыня

Хотя в последние годы правления Сталина объемы производства потребительских товаров и продовольствия были низкими, по крайней мере разрушенная войной промышленность была в значительной степени восстановлена. Совсем иначе обстояли дела в области культуры, откуда, казалось, стремительно уходила жизнь. Идеологический постулат о «бесконфликтности» советского общества, популярный в позднесталинский период, применительно к искусству имел удручающие последствия: романы и фильмы без конфликта оказывались смертельно скучными[93]. Все признавали, что жесткая цензура и упор на «производственный жанр» («парень встречает трактор») сделали советскую литературу унылой и посредственной. В кинематографе дела обстояли еще хуже: сочетание цензурных ограничений и технических трудностей привело к тому, что в 1951 г. в СССР было снято всего семь фильмов (не считая экранизаций театральных постановок), а в 1952-м – одиннадцать, в то время как Голливуд ежегодно выпускал сотни картин[94].

Осенью 1953 г. – через шесть месяцев после смерти Сталина – случился первый «спонтанный всплеск» культурной оттепели: «Все вдруг запели – сперва несмело, а потом что есть мочи, как птичий хор на заре»[95]. Катализатором перемен стал литературный журнал «Новый мир» и его редакторы во главе с Александром Твардовским, опубликовавшие в 1954 г. повесть Ильи Эренбурга, которая и дала название «эпохе оттепели». Лейтмотивом этого движения стала «искренность», пришедшая на смену принудительному конформизму. И хотя это понятие включало и правдивое освещение социальных вопросов, поначалу акцент делался на эмоциональной открытости: появилось больше лирической поэзии, а героями пьес становились живые люди, а не идеологические штампы. Повесть Эренбурга, действие которой разворачивается в переходное время с зимы 1953-го по весну 1954 г., критики оценили невысоко, но у читателей она имела оглушительный успех. Ее герои влачат унылое, пустое существование, но, влюбившись и преодолев все испытания, обретают новую жизнь с приходом весенней оттепели.

Более 30 млн советских зрителей посмотрели вышедший на экраны в 1956 г. фильм «Весна на Заречной улице» – лишенную идеологической нагрузки историю любви, проникнутую духом оттепельной искренности

Новые руководители одобряли культурную оттепель – но не слишком масштабную, не чересчур быструю и в рамках жестких норм советской благопристойности. Хрущев вспоминал: «Решаясь на приход оттепели и идя на нее сознательно, руководство СССР, в том числе и я, одновременно побаивались ее: как бы из-за нее не наступило половодье, которое захлестнет нас и с которым нам будет трудно справиться»[96]. Поэтому Эренбурга одернули, а редакторов «Нового мира» уволили – но это была лишь временная заминка. Когда в 1955 г. английский журналист Эдвард Крэнкшоу вернулся в СССР, начитавшись в западной прессе статей о якобы остановке советских культурных реформ, его «глубоко поразила непоколебимая уверенность писателей, художников и музыкантов в том, что оттепель продолжается и будет продолжаться».

Культурная оттепель была важна для интеллигенции, которая поддерживала курс новых руководителей, одновременно подталкивая их на более решительные шаги. Простые граждане, как правило, были куда больше озабочены повышением качества жизни – в этой области преемники Сталина заслужили некоторое одобрение за свои благие намерения, но столкнулись с нареканиями из-за того, что результаты оказались не такими быстрыми, как хотелось бы. Однако было бы ошибкой полагать – как часто делают западные наблюдатели, – что реформы, будучи самоочевидным благом, всегда приветствовались советским обществом. Кое-какие нововведения, в том числе и те, что снискали особое одобрение на Западе, вызывали явное отторжение у многих жителей страны.

Реакция на освобождение врачей-евреев

Первая волна негатива поднялась после того, как 3 апреля 1953 г. из тюрем выпустили врачей-евреев. Из 52 писем, поступивших в «Правду» 8–9 апреля 1953 г., лишь 14 приветствовали освобождение, остальные же выражали «сомнения и недоумение». Один из читателей косвенно поставил под вопрос лояльность самих новых руководителей: «Когда умер Сталин, защитник народа, они тут же повыпускали шпионов», – то есть врачей-евреев. Другой писал:

Вы думаете, что измените наше мнение о евреях. Нет, не измените. Евреи как были в наших глазах паразитами, так и остаются. Они вытесняют нас, русских, из всех культурных учреждений, они не берутся за тяжелую работу, не пашут землю.

Автор третьего письма зашел с другой стороны: «Сколько невинных жертв репрессий 1933–1934 и 1937–1938 гг. все еще томится в лагерях, но первыми освобождают не их, а какую-то горстку евреев. Русских унижают, евреев защищают». «Что означает освобождение этих врагов, профессоров-убийц?» – интересовался у Молотова некий гражданин. По его мнению, это было равносильно «очернению товарища Сталина», ведь именно он санкционировал аресты[97].

Еще более серьезным поводом для недовольства стала амнистия заключенных ГУЛАГа – вернее, ее последствия: тысячи бывших заключенных с уголовным прошлым оказались на свободе без жилья и работы. Сначала паника поднялась в северных районах и на Дальнем Востоке страны, где была расположена бо́льшая часть лагерей. В Магадане, например, освобожденные заключенные «собирались в городском парке культуры и отдыха, пили и дрались, наводя ужас на горожан». По мере того как бывшие зэка развозились железными дорогами во все концы страны, паника распространялась. К лету общество было охвачено тревогой из-за волны преступности в городах – убийств, изнасилований, вооруженных ограблений и пьяных драк на вокзалах, вину за которые возлагали на освобожденных. Это была не просто истерия: количество преступлений, зарегистрированных в СССР в 1953 г., более чем вдвое превысило показатели предыдущего года, а «милиция то и дело оказывалась в меньшинстве и не могла справиться с бесчинствующими бандами освобожденных»[98]. В Москве, по слухам, люди боялись выходить по вечерам из дома из-за наводнивших улицы «уголовников-рецидивистов, дегенератов, отбросов общества». «У Сталина хватило бы ума такого не допустить», – рассуждали многие[99]. Это стало пятном, хотя и относительно мимолетным, на репутации «коллективного руководства», стремившегося показать себя стабильным и компетентным.