Новые руководители России не стали выть, как бездомные псы; по выражению опытного британского советолога, они «расцвели, как толстокожие кактусы»[75]. Они не проявляли никакой ностальгии по временам своего рабского подчинения. Насколько велика была их преданность Сталину в его последние, тяжелые годы – вопрос спорный. Молотов, Каганович и Ворошилов, по-видимому, сохраняли прежнюю личную привязанность и уважение, но и Берия, и Микоян поразили своих сыновей, обнаружив отсутствие не то что почитания, но вообще каких-либо теплых чувств к вождю. Серго Берия узнал об этом из разговора с отцом в начале 1950-х гг., когда Лаврентий начал давать ему указания на случай своего ареста.

Я был потрясен, узнав, что Сталин собирается избавиться от моего отца. «Неужели он не понимает, как ты ему предан?» – пролепетал я. «С чего ты взял, что я ему предан?» – ответил он[76].

Степан Микоян, тридцатилетний летчик-испытатель, лишился иллюзий сразу после смерти Сталина, когда, желая произвести на отца впечатление своей преданностью, рассказал ему, что каждый день ходил в Колонный зал, где лежало тело Сталина. «Ну и зря», – среагировал Анастас[77].

Кривотолки вокруг смерти Сталина

Молотов никогда не делился подобными мыслями, но трудно поверить, чтобы в глубине души он не испытал облегчения после кончины Сталина. «Естественная смерть Сталина стала бы сейчас величайшей удачей для людей из его ближайшего окружения», – рассуждал про себя Гаррисон Солсбери, стоя в очереди на Центральном телеграфе, чтобы отправить в редакцию свой материал о последней болезни вождя[78]. Журналист был не одинок в своих сомнениях относительно естественности кончины Сталина. Очевидно, что и сами лидеры, дежурившие у его смертного одра всегда парами, опасались подобных вопросов и возможных обвинений. Когда на склоне лет Молотова спросили, мог ли Берия убить Сталина, он в принципе с этим согласился и даже утверждал, будто Берия, стоя рядом с ним на Мавзолее во время первой после смерти Сталина первомайской демонстрации, прошептал ему на ухо: «Я его убрал… Я вас всех спас»[79]. Странный момент для признания, особенно учитывая всем известную преданность Молотова Сталину. Павел Судоплатов, высокопоставленный сотрудник сталинских спецслужб, позже решительно отметал подобные версии: «Все сплетни о том, что Сталина убили люди Берии, голословны»[80]. Соратники Сталина, присматривавшие за ним на даче, пока он лежал без сознания, могли, конечно, действовать сообща, как пассажиры в романе Агаты Кристи «Убийство в "Восточном экспрессе"», но в таком случае кто-нибудь из них наверняка проболтался бы или попытался свалить вину на других. Историки пришли к (возможно, разочаровывающему) консенсусу: доказательств убийства Сталина Берией или кем-либо еще попросту не существует.

Страна полнится слухами

Тем не менее, как и после любой резонансной кончины в России, поползли слухи о насильственной смерти. Даже такой человек системы, как писатель Константин Симонов, признавался: «Меня и сейчас, спустя четверть века, терзает любопытство: как это умирание произошло на самом деле»[81]. Люди не верили, что им сказали правду или, по крайней мере, всю правду. В официальном сообщении говорилось, что Сталин умер в Кремле, хотя на самом деле он скончался на даче. Эта бессмысленная неточность тут же породила волну слухов. Пошли разговоры об убийстве – но любопытным образом первые обвинения не касались преемников вождя. Вместо этого, что было вполне логично на фоне недавней шумихи вокруг «дела врачей», обвиняли «обычных подозреваемых» – евреев и медиков. «Это дело рук евреев», – писали простые граждане в ЦК партии (как правило, анонимно). «Врачи-убийцы… должно быть, давали ему ядовитые лекарства замедленного действия», – предполагал один из авторов этих писем, объясняя задержку между арестом врачей и смертью Сталина[82].

Общественность также присылала предложения по увековечению памяти вождя: можно построить Пантеон, назвать его именем Москву или даже переименовать СССР из Союза Советских Социалистических Республик в Союз Советских Сталинских Республик[83]. Поступали и письма с соображениями о том, кто должен стать преемником[84]. Предпочтительным кандидатом был Молотов, самый старший и известный из руководителей, много лет занимавший пост главы правительства. «Почему бы вам не стать нашим вождем?» – писал один из его почитателей. «Мы, простые люди, хотели бы видеть вас на месте Иосифа Виссарионовича». Берия и Маленков получили несколько голосов «против» на том основании, что они, вероятно, евреи (хотя это было не так). Взволнованные граждане предостерегали ЦК от фракционной борьбы за власть и выражали опасения, что это может спровоцировать новое «смутное время», подобное междуцарствию XVII в., недобрая память о котором оставалась жива в народе.

Сердце, мозг и другие части тела

Однако находились и те, кто не разделял всенародной скорби. Фраза «Собаке собачья смерть» часто встречается в материалах прокуратуры за начало 1953 г., наряду с такими комментариями, как «Сталин сдох: одной сволочью меньше стало». Плачущих при известии о кончине вождя женщин порой резко обрывали: «Хватит сопли распускать» или «У тебя что, сын умер?». Многие из тех, кто ненавидел Сталина, называли причиной своей нелюбви коллективизацию, но всплывал и национальный вопрос, как в анекдоте, ходившем в Литве: будто Сталин велел похоронить свое сердце в Грузии, мозг – в Москве, а «еще кое-что» разрубить на шестнадцать кусков «и отдать всем республикам, чтобы вспоминали, а то умер и ничего не оставил народу»[85].