Кадр официальной кинохроники, снятой в марте 1953 г. для картины «Великое прощание». Фильм, призванный прославить сталинизм, положили на полку – скорее всего, по политическим мотивам, – и он увидел свет лишь в 1991 г., после крушения Советского Союза

Все потом вспоминали, как плакали, узнав о смерти Сталина, и как, объединенные общим горем, рыдали почти все вокруг. Ирина Паперно, изучив советские мемуары, отмечает, что это был «ключевой момент исторического опыта, пережитый одновременно с другими… Едва ли найдется мемуарный текст, который не описывал бы переживания 5 марта 1953 года, и едва ли найдется текст, в котором не упоминались бы слезы, пролитые над телом вождя»[66]. Молодой поэт Евгений Евтушенко писал:

Вся Россия плакала. И я тоже. Это были искренние слезы горя и, может быть, слезы страха за будущее. На писательском митинге поэты прерывающимися от рыданий голосами читали стихи о Сталине[67].

Плакали не только те, кого позднее назовут сталинистами, но и ведущие либералы от культуры вроде Александра Твардовского, и даже те интеллектуалы, которые узнали о смерти Сталина в тюрьме или ГУЛАГе. Будущий диссидент и мемуарист Лев Копелев вспоминал, как делил свое искреннее горе и с другими заключенными, и с охраной. Другая будущая мемуаристка, Евгения Гинзбург, услышав новость по радио в ГУЛАГе, «упала… и бурно разрыдалась». Лина Прокофьева тоже плакала в ГУЛАГе, но не по Сталину. Она оплакивала своего бывшего мужа Сергея Прокофьева (о смерти которого узнала от сокамерницы, услышавшей новость по радио)[68].

Кто о нас теперь позаботится?

Другой реакцией на смерть Сталина был шок[69]. Для многих случившееся ощущалось как «смерть Бога» – эпохальное и почти непостижимое событие, к которому жизнь их не готовила. Люди, выросшие с верой в то, что Сталин думает об их благе, чувствовали себя потерянными: «Кто же о нас теперь позаботится?» Для Раисы Орловой, будущей жены Копелева, «смерть Сталина воспринималась и как горе, и как конец»[70]. Писатель Илья Эренбург «боялся худшего»[71]. Но наряду с потрясением и страхом в воздухе витало и подспудное чувство освобождения. Серго Берия, стоявший в почетном карауле на похоронах Сталина, ощутил, что окружающих охватило «чувство облегчения»[72]. Американский журналист Гаррисон Солсбери писал об «оцепенелом потрясении», подобном тому, какое «могла бы испытать рабочая лошадь, которая двадцать лет была впряжена в оглобли тяжелой телеги и вдруг почувствовала, как с нее спала кожаная упряжь»[73].

Писатель Андрей Синявский в своей сатирической повести о позднем сталинизме «Суд идет» провел другую аналогию – не с рабочими лошадьми, а с собаками:

Хозяин умер.

Сразу стало пустынно. Хотелось сесть и, подняв лицо к небу, завыть, как воют бездомные псы.

Они бродят по всей земле, потерявшие хозяев собаки, и нюхают воздух: тоскуют. Никогда не лают, а только рычат… Они ждут, они всегда ждут и просят кого-то протяжным взглядом: «О приди! Накорми! Ударь! Бей, сколько хочешь (не слишком сильно, пожалуйста). Но только приди!»[74]