В послевоенные годы почти все ближайшие соратники Сталина по политбюро подверглись публичным нападкам с его стороны. Первым под удар попал Молотов – это случилось, когда в западной прессе поползли слухи, что Сталин болен, а Молотов – его вероятный преемник. Стремительно набиравший вес новый член политбюро Николай Вознесенский внезапно утратил доверие Сталина и поплатился жизнью: его казнили в 1949 г. по так называемому «ленинградскому делу». В 1951-м проблемы возникли уже у главы тайной полиции Берии – в результате сложного внутриполитического конфликта в Грузии, известного как «мингрельское дело».

Тем не менее, как ни парадоксально, государственная машина по-прежнему работала весьма эффективно. Этим, как и управлением тылом во время войны, занималось политбюро, которое прекрасно справлялось с текущими делами зачастую без всякого участия Сталина. Он в какой-то степени превратился в диктатора-невидимку, однако это вовсе не значило, что он сошел со сцены. Он мог внезапно вмешиваться в любое дело, мог ввергать политиков в опалу и отдавать приказы об их устранении. В сферах, особенно дорогих его сердцу, включая внутреннюю и внешнюю безопасность, ГУЛАГ, внешнюю политику и национальный вопрос, ни один член политбюро не осмеливался предлагать какие-либо изменения, даже когда все, кроме Сталина, негласно их поддерживали. В таких представлявших для него особый интерес областях Сталин мог действовать самостоятельно, как в открытую, так и тайно, или поручить кому-то другому выполнить черновую работу под его бдительным присмотром. Иногда – партийная жизнь без фракций скучна! – он мог наставлять какого-нибудь протеже, например молодого Юрия Жданова, сына члена политбюро Андрея Жданова, как вести фракционную борьбу в академических кругах[34].

Кампания по борьбе с космополитизмом

Андрей Жданов, действуя как представитель Сталина, возглавил кампанию по борьбе с космополитизмом, которая началась после войны с осуждения любых контактов с иностранцами, а затем сосредоточилась на перевоспитании прозападной интеллигенции. Позже, уже после смерти Жданова и без какого-либо явного указания со стороны политбюро, эта кампания переродится в антисемитскую, но в первые годы она носила скорее ксенофобский, чем антисемитский характер. Ее цели были двоякими: сократить контакты советских граждан с иностранцами, чтобы усложнить жизнь западным разведкам, и одновременно ослабить влияние западной культуры. Главным жупелом служила Америка, которая изображалась угрозой миру во всем мире. Эта политика не была, как может показаться, просто зеркальным отражением американского антикоммунизма. В США антикоммунизм был не только государственной политикой, но и массовым явлением: простые американцы видели в коммунизме козни дьявола и боялись, что Советский Союз собирается завоевать весь мир. В СССР, напротив, отношение к Америке в конце войны было довольно благожелательным; именно эти симпатии и призвана была искоренить кампания по борьбе с космополитизмом. Причина, по которой советским людям пришлось напомнить, что капиталистам нельзя доверять, с ними нельзя создавать семьи (в 1947 г. в СССР были законодательно запрещены браки с иностранцами), а их культурой нельзя восхищаться, заключалась в том, что слишком многие из советских людей именно этим и грешили. Даже дочь Сталина Светлана изучала в Московском государственном университете американистику; поколение советских студентов, к которому она принадлежала, и в том числе дети других членов политбюро, сходило с ума по американской литературе (Хемингуэй), американским фильмам, американскому джазу и американской моде[35].

Долой низкопоклонство

Смысл кампании по борьбе с космополитизмом заключался в том, чтобы отучить советских людей – и в первую очередь интеллигенцию – от культурного «раболепия» и «низкопоклонства» перед Западом, привив им чувство собственного достоинства и самоуважения в отношениях с внешним миром. Как это обычно бывало в ту эпоху, не обошлось без суровых карательных мер. Сталин, которому повсюду мерещились шпионы, полагал, что «западники» в советской культурной среде особенно уязвимы для вербовки со стороны иностранных разведок. А значит, лучше было наказать кого-нибудь заранее, в назидание другим[36]. Известные писатели и композиторы – от гранд-дамы русской литературы Анны Ахматовой до бывшего «анфан террибля» советской классической музыки Дмитрия Шостаковича – подвергались ритуальному унижению за то, что поддались тлетворному влиянию Запада. Испанку Лину, бывшую жену Сергея Прокофьева и частую гостью на московских приемах в иностранных посольствах, арестовали и отправили в ГУЛАГ[37]. Подозрения Сталина распространились даже на членов политбюро Молотова и Микояна, для которых (как министров иностранных дел и внешней торговли соответственно) контакты с иностранцами были частью работы[38].

В октябре 1952 г. на носившем в основном церемониальный характер XIX съезде партии Сталин, вопреки обыкновению, поручил зачитать отчетный доклад Маленкову, а сам ограничился малозначительной семиминутной речью в самом конце. Но если это и заставило членов политбюро забеспокоиться о его здоровье и запасе жизненных сил, то уже через два дня, на пленуме ЦК, им пришлось волноваться совершенно о другом. Там Сталин говорил больше полутора часов, без бумажки и видимых признаков слабости. Содержание его речи повергло собравшихся в шок. Он не только проклинал Молотова, своего ближайшего соратника с начала 1920-х гг., и Микояна, старого друга с тех же времен, за заискивание перед американцами, но и намекал, что они могут оказаться шпионами. Как ни странно (если Сталин и вправду считал их шпионами), и того и другого переизбрали в состав политбюро (которое переименовали в президиум, увеличив его численность вдвое), но не включили в новый орган, который фактически стал внутренним политбюро (бюро президиума). В тот момент, по словам одного российского историка, «для всех они уже были мертвецы»[39].

Выступая на XIX съезде партии в октябре 1952 г., Сталин производил впечатление безобидного старика. Но уже через несколько дней он ошеломит коллег на пленуме ЦК

Незваные гости на дачу

Феномен ходячих мертвецов в сталинские времена был не в новинку. Но когда такое случалось прежде, как в случае с Бухариным в начале 1930-х гг., по мере того как жертва впадала во все большую немилость, коллеги молча отстранялись от нее, разрывая все личные и рабочие связи. Поразительно, но на этот раз ничего подобного не произошло. Было ясно, что Сталин ожидает, что Молотов и Микоян выпадут из его круга общения, и, соответственно, его канцелярия перестала приглашать их на кинопросмотры в Кремле и ужины на даче. Однако оставшаяся четверка тяжеловесов политбюро – Берия, Маленков, Хрущев и Николай Булганин (радушный новичок, с 1944 г. заместитель Сталина как главы оборонного ведомства, а затем его преемник на этом посту) – отнеслась к изгнанию двух своих коллег как к прихоти старика, которой можно пренебречь. Узнавая от них о времени и месте встреч, Молотов и Микоян продолжали приходить на вечерние киносеансы, а также на заседания только что сформированного внутреннего политбюро, как если бы они были его полноправными членами. Несколько месяцев Сталин не протестовал против их присутствия. Даже когда в декабре 1952 г. они без приглашения явились на дачу с бутылками грузинского вина, чтобы, как обычно, отпраздновать его день рождения, Сталин возражать не стал. Правда, позже он выразил остальным свое недовольство, и незваные визиты прекратились. Этот эпизод многое говорит о странных отношениях Сталина с его политбюро. Возможно, члены политбюро и боялись его, и не доверяли друг другу, как это подчеркивается в большинстве исторических трудов, но все же они были не настолько запуганы, чтобы строго соблюдать неписаное сталинское правило не общаться друг с другом у него за спиной, а их взаимные подозрения были не настолько сильны, чтобы помешать им порой действовать сообща и идти наперекор его воле[40].

От антикосмополитизма к антисемитизму

Такого неповиновения наверняка не случилось бы, если бы угрозу с его стороны чувствовали в тот момент только Молотов и Микоян, а не все до единого близкие соратники Сталина. Это было связано с тем, что кампания по борьбе с космополитизмом обрела антисемитский уклон – что было крайне нежелательным для политбюро развитием событий. Антисемитизм был в России и на Украине не в диковинку – на самом деле, в годы Второй мировой войны в армии и по всей стране наблюдался всплеск бытового антисемитизма, – но советские власти всегда его осуждали и зачастую за него наказывали. Отдавая дань этой традиции, в начале 1950-х гг. в советской прессе, как и раньше, сообщалось о судебных преследованиях за проявления антисемитизма, но буквально на той же странице публиковались сообщения об арестах и увольнениях людей с очевидно еврейскими фамилиями, что подавало читателям прямо противоположный сигнал. Полуофициальное одобрение антисемитизма было вопиющим отступлением от советских норм. Во внутренней политике это было связано с заметным риском из-за опасности разжечь массовые предрассудки и неприемлемости подобного курса для советской интеллигенции, а с точки зрения внешней политики было так и вовсе абсурдом, учитывая, что Советский Союз поддерживал новообразованное еврейское Государство Израиль. К тому же антисемитизм мог ударить по самим членам политбюро[41].

Связи с евреями

Правда теперь, поскольку в высшем партийном руководстве еврей был лишь один (Лазарь Каганович), советская верхушка была куда менее «еврейской», чем в 1920-е гг., когда евреями были трое из семи его полноправных членов. Но это не означало, что эти люди не имели связей с еврейской средой. У Молотова и Ворошилова были жены-еврейки; у Маленкова – зять-еврей (как когда-то и у Сталина); да и вообще в кругах, где все они – и в особенности их дети – вращались, было много евреев из числа старых большевиков и представителей интеллигенции.

Берия хотя и не имел родственников-евреев, в годы войны сыграл значительную роль в создании Еврейского антифашистского комитета (ЕАК), в задачи которого входил сбор средств и поддержание связей с международным еврейским сообществом. После войны ЕАК был распущен, несмотря на поддержку со стороны весьма влиятельных членов политбюро. В 1949 г. жену Молотова Полину Жемчужину, которая и сама была заметной политической фигурой, арестовали по обвинению в сионизме. Маленкову было велено обеспечить развод дочери с ее мужем-евреем, дед которого, старый большевик Соломон Лозовский, хорошо известный всем членам политбюро, в годы войны был заместителем руководителя советского информационного агентства, под эгидой которого функционировал ЕАК. В июле 1952 г. Лозовский и лидеры ЕАК предстали перед закрытым судом по обвинению в государственной измене и шпионаже. Примечательно, что на суде они очень мужественно защищались – что, впрочем, не помешало их осуждению и расстрелу. Людям, знакомым со сталинскими методами, не составляло труда вообразить дальнейшее развитие событий по сценарию московских показательных процессов 1930-х гг., где на скамье подсудимых оказались бы Жемчужина (изначально фигурировавшая в списке обвиняемых по делу ЕАК, но прибереженная на потом), а также Молотов и другие члены политбюро, обвиненные в шпионаже в пользу Америки. Их связи в еврейской среде использовались бы, чтобы подлить масла в огонь народного гнева.

«Дело врачей»

13 января 1953 г. газета «Правда» сообщила об аресте группы врачей из Кремлевской больницы, где лечились члены политбюро и их семьи: новость сопровождала передовица под заголовком: «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей»[42]. «Дело врачей», как его стали называть, строилось на обвинениях в попытках «террористической группы» врачей убить своих пациентов, результатом чего якобы стала смерть члена политбюро Андрея Жданова в 1948 г. Им также вменялся шпионаж в пользу западных спецслужб. Среди обвиняемых был и доктор Виноградов, личный врач Сталина и ряда других членов политбюро, имевший неосторожность посоветовать вождю подумать об отставке; его объявили «старым агентом английской разведки». Виноградов был русским, но почти все остальные арестованные были евреями (что советские читатели легко могли понять по их именам и отчествам). Американский еврейский объединенный распределительный комитет (American Jewish Joint Distribution Committee, «Джойнт») – благотворительная организация, помогавшая евреям по всему миру и во время войны поддерживавшая контакты с ЕАК, – был особо упомянут в качестве «филиала американской разведки», завербовавшего часть врачей.

По-видимому, это была инициатива одного только Сталина, осуществленная им вместе с сотрудниками органов госбезопасности (не Берией, а его врагами в этой организации). Следствие проведено, сообщали читателям. По сути, это означало, что писался сценарий для возможных будущих процессов, о характере которых можно судить по тому (не попавшему в газеты) факту, что Жемчужину доставили из ссылки в Казахстане для дальнейших допросов[43]. Члены ближнего круга пришли в ужас от сообщения о «деле врачей» и в панике обсуждали его между собой. Они «чувствовали несостоятельность этих обвинений», – вспоминал позже Хрущев[44]. Но беспокоились они не только о своих семейных докторах. Не участвовавшие в подготовке «дела врачей» члены политбюро имели все основания бояться за себя.

Если высшую политическую элиту и интеллигенцию новость о «деле врачей» напугала, то на более широкую советскую общественность она подействовала иначе. К февралю 1953 г. люди по всей стране отказывались лечиться у врачей-евреев, опасаясь отравления, а Москва гудела слухами о скорой депортации всех евреев в далекий Биробиджан[45]. Осуществить это было бы непросто: в отличие от чеченцев и других народов, депортированных в годы войны, евреи были рассеяны по всей территории страны, да и в архивах не сохранилось никаких документов, которые свидетельствовали бы о том, что подобная операция в действительности планировалась. Однако в тех же архивах содержится множество свидетельств того, что подобная акция нашла бы поддержку у многих советских граждан, которые видели в евреях привилегированную прослойку белых воротничков, имевших непропорционально широкий доступ к хорошим квартирам и престижной работе[46].