Сталин заболел
Последнее обязательное застолье с обильными возлияниями состоялось на сталинской даче в субботу 28 февраля 1953 г. Как позже вспоминал Хрущев, ничего особенного в тот вечер не произошло. Гости (круг которых к тому времени сузился, поскольку Молотов и Микоян уже не приезжали) вернулись в Москву, как обычно, под утро. На следующий день, в воскресенье, 1 марта, Хрущев, к своему удивлению, не получил от шефа ни звонков, ни вызовов: редко случалось, чтобы Сталин, которому нечем было себя занять – ни семьи, ни друзей, ни увлечений, позволил кому-то из своих приближенных спокойно провести выходной. Телефон зазвонил, когда Хрущев наконец лег спать, – и это был Маленков. Он сообщил, что с ним только что связался дачный персонал, обеспокоенный состоянием здоровья Сталина.
Берия берет дела в свои руки
Существуют два свидетельства очевидцев происходившего на сталинской даче между первым и пятым марта – днем, когда Сталин умер, – и именно они легли в основу всех последующих описаний[47]. Эти отчеты принадлежат Хрущеву и дочери Сталина Светлане Аллилуевой[48]. Составленные через десять с лишним лет после событий, они примечательны сходством в некоторых ярких деталях (возможно, Хрущев читал книгу Светланы, и он уж точно слышал отрывки из нее по зарубежному радио к тому времени, когда диктовал свои мемуары). Оба выставляют Берию в самом неприглядном свете. Это неудивительно: в годы между смертью Сталина и записью воспоминаний Хрущева Берия по инициативе последнего был казнен и превращен в удобного козла отпущения. Светлане же, которая, несмотря на разоблачения 1956 г., все еще пыталась сохранить хорошее мнение об отце, нужен был стрелочник, и опозоренный Берия идеально на эту роль подходил (подробнее об этом – в главах 3 и 5). Из-за этого трудно с уверенностью сказать, что же происходило на самом деле, учитывая, что единственная альтернативная версия – изложенная в книге сына Берии, где эти события много лет спустя описаны со слов его отца, – известна нам лишь из вторых уст[49]. Во всех свидетельствах четко прослеживается одно: как только Сталин стал недееспособен, Берия немедленно взял дела в свои руки, а остальные члены политбюро без открытого протеста подчинились.
Сталин жил на своей даче один, хотя его охранял и обслуживал огромный штат: более 300 сотрудников госбезопасности и 73 человека прислуги[50]. Впрочем, это ему не помогло: когда он однажды не вышел из своей комнаты, охрана была так напугана, что никто не решился пойти и посмотреть, что случилось. Сталин обычно вставал поздно, но к полудню 1 марта охрана и прислуга все же забеспокоились: из его покоев не доносилось ни звука. Позже, около шести вечера, в его окнах зажегся свет, и все с облегчением выдохнули, хотя им и показалось странным, что он никого к себе не вызывает. Охранники начали обсуждать, не стоит ли войти и проверить, в чем дело, но Сталин ревностно оберегал свою частную жизнь, и никто не хотел навлечь на себя гнев вождя, нарушив его покой. Власик, бывший начальник охраны, который был к Сталину ближе других, возможно, и рискнул бы, но он находился под арестом.
Наконец к Сталину послали сестру-хозяйку Валентину Истомину. Она нашла вождя на полу, в полубессознательном состоянии, обмочившегося, лишившегося речи и способности двигать правой рукой. Инсульт мог заподозрить даже непрофессионал, но охранники были парализованы как фактом непроизвольного мочеиспускания (Сталин пришел бы в ярость, если бы его застали в таком унизительном положении), так и тем, что личный врач вождя Владимир Виноградов был, как и Власик, недоступен, поскольку сидел в тюрьме. Сталина подняли, уложили на диван и сообщили о случившемся главе правительства Маленкову. Маленков обзвонил людей из ближнего круга (Хрущева, Берию и Булганина), и рано утром они спешно выехали на дачу. Но и вместе, и поодиночке они боялись спровоцировать вспышку гнева вождя, если тот вдруг очнется и обнаружит, что в его личное пространство вторглись. Берия с Маленковым прокрались в комнату (причем Маленков снял новые скрипучие ботинки) и решили, что Сталин, по всей видимости, спит, так что никаких немедленных действий не требуется. Все вернулись в город.
Комната на даче в Кунцеве, где скончался Сталин. На обозрение выставлена его посмертная маска
Ранним утром следующего дня охрана позвонила снова: сон выглядел неестественным, не пора ли (спустя двенадцать с лишним часов) вызвать, наконец, врача? Но даже это было непросто: какого врача, когда все знакомые им доктора из Кремлевской больницы арестованы по «делу врачей»? Министру здравоохранения СССР Третьякову поручили составить список подходящих медиков (русских), а из тюремной камеры вытащили одного из арестованных кремлевских врачей, Якова Рапопорта, чтобы тот оценил квалификацию претендентов. Рапопорт не знал, зачем ему задают такие вопросы, но не без злорадства заявил, что все врачи в списке – посредственности. Вместо них он рекомендовал ряд специалистов получше, в основном евреев, которые, как и он сам, находились под арестом[51]. В конце концов каких-то врачей (русских) все же нашли и утром 2 марта привезли на дачу. К Сталину они подходили с опаской, не осмеливаясь даже прикоснуться к нему, чтобы проверить пульс. «Вы врач, так берите, как следует», – взорвался Берия[52].
Ситуация на даче все больше напоминала черную комедию, что семь десятилетий спустя и обыграет в своем фильме «Смерть Сталина» Армандо Ианнуччи. Наконец врачи собрались с духом настолько, чтобы сойтись на диагнозе «инсульт с неблагоприятным прогнозом», и началось бдение у смертного одра. Иногда у постели умирающего дежурили все четверо членов ближнего круга, но для взаимной подстраховки их никогда не было меньше двух (Маленков и Берия в дневную смену, Хрущев и Булганин в ночную). Вызвали Клима Ворошилова и Лазаря Кагановича – старых друзей и тоже (хоть и менее влиятельных) членов политбюро. Заодно пригласили и Молотова с Микояном – возможно, из предосторожности (если, не дай бог, потом возникнут вопросы по поводу смерти вождя, лучше, чтобы все заинтересованные стороны были в равной степени замешаны), но одновременно это означало и негласную отмену сталинского запрета на их посещения[53].
У постели больного
К отцу вызвали дочь Сталина Светлану и ее брата Василия. Тот, как обычно, был пьян, бродил по даче и, ни к кому конкретно не обращаясь, бормотал: «Они его убили». По воспоминаниям Светланы, некоторые ее «дяди» из политбюро (Хрущев, Булганин) со слезами ее обнимали, да и остальные (Ворошилов, Каганович, Маленков) в тот или иной момент плакали. Разумеется, плакала и она сама, и прислуга, особенно Истомина. Берия не плакал, но в Москве плакала его жена: ей было жалко Сталина, говорила она, «он ведь очень одинокий человек»[54]. Хрущев сам позже признавал, что тоже прослезился. Ему, как он говорил, «было искренне жаль Сталина». Но, добавлял он, «я волновался за будущее партии, всей страны»[55]. Это чувство, несомненно, разделяли все присутствовавшие.
Примечательная черта воспоминаний и Светланы, и Хрущева – отвратительное поведение Берии:
Как только Сталин свалился, Берия в открытую стал пылать злобой против него. И ругал его, и издевался над ним… Интересно, впрочем, что как только Сталин пришел в чувство и дал понять, что может выздороветь, Берия бросился к нему, встал на колени, схватил его руку и начал ее целовать.
К этим заявлениям следует отнестись с долей скепсиса, учитывая, что оба мемуариста были заинтересованы в очернении Берии. Похоже, что в действительности сознание к Сталину возвращалось лишь единожды, когда он поднял левую руку с «ужасным», как запомнилось Светлане, выражением лица, словно пытаясь проклясть свою судьбу. Хрущев тоже это заметил, но в его трактовке Сталин – которого в тот момент пытались кормить с ложечки – указывал на висевшую над ним картинку, где девочка кормила из рожка ягненка (одно из нескольких сентиментальных изображений, незадолго до того вырезанных Сталиным из какого-то советского еженедельника); якобы он пытался этим сказать, что они с ягненком теперь в схожем положении. (Эта версия, выставляющая в странном свете и Хрущева, и Сталина, в фильм не вошла.)
«Коллективное руководство»
Здесь нам придется внезапно отступить от жанра черной комедии, поскольку дальнейшие события в него не укладываются. Может, поначалу соратники Сталина и выглядели беспомощными растяпами, не способными справиться с ситуацией на даче, какими их изображает в своем фильме Ианнуччи. Но настоящий кризис, с которым они столкнулись, был политическим: им предстояло организовать переход власти после смерти Сталина. С этой задачей – совершенно не по сценарию Ианнуччи – они справились блестяще. Оперативно сформировав работоспособное правительство и возглавив его в качестве «коллективного руководства», они не только обеспечили плавный переход власти, но и стремительно избавились от ключевых аспектов сталинского наследия (подробнее об этом в главе 3). Неудивительно, что Ианнуччи не включил это в свой фильм. Тут и Сталин мог бы удивиться – хотя, пожалуй, не должен был, памятуя о блестящей тыловой работе своих товарищей во время войны, когда сам он был поглощен проблемами фронта.
Маленков – глава правительства
Пока Сталин лежал при смерти, его преемники – те самые члены политбюро, что собирались у него на даче в ожидании конца, – уже, вероятно, обсуждали в соседнем помещении политическое будущее страны. Во всяком случае, они точно собрались в Кремле 2 марта в 10:40 утра, причем на этой встрече присутствовали не только вернувшиеся в круг избранных Молотов и Микоян, но и главный редактор газеты «Правда», и разные прочие высшие должностные лица. Как обычно, члены политбюро заседали в кабинете Сталина, но сталинское кресло в знак уважения оставалось пустым. Там, уже одобрив бюллетень о болезни Сталина (с момента постановки смертельного диагноза прошло всего несколько часов), они подготовили заявление, которое будет опубликовано после его смерти (которая еще не наступила). Кроме того, они окончательно определили состав нового руководства[56]. Несмотря на то что на даче лидерство демонстративно взял на себя Берия, возглавить правительство должен был не он, а Маленков. (По словам сына Берии, отец взял самоотвод, потому что считал, что два грузина во главе России подряд – это уже слишком, и полагал, что сможет управлять Маленковым.) Берия должен был отвечать за госбезопасность, Булганин – за армию, Молотов – за иностранные дела, Микоян – за торговлю, а Хрущев остался секретарем ЦК партии (теперь фактически первым секретарем). Иными словами, между ними сохранялось примерно то же распределение обязанностей, что и прежде. Пятого марта, когда Сталин был еще жив, но врачи уже говорили, что смерть неизбежна, состав нового руководства был официально утвержден на совместном заседании ЦК партии и Совета министров. В качестве жеста уважения или меры предосторожности имя Сталина осталось в списке членов президиума, хотя генеральным секретарем он больше не значился.