Слухи об ухудшении здоровья Сталина ходили с конца войны. Поговаривали, что у него был сердечный приступ. Он постепенно сокращал свою некогда огромную должностную нагрузку и с каждым годом все больше времени проводил на южных курортах. Когда же он возвращался в Москву, его рабочий день становился все короче. Соратники замечали упадок сил, провалы в памяти, резкие перепады настроения и вспышки гнева. В 1948 г. югославский коммунист Милован Джилас, после трехлетнего перерыва посетивший Москву в качестве представителя Тито, был поражен тем, как сильно постарел Сталин[31]. Лечащий врач Сталина Владимир Виноградов на их последней встрече в январе 1952 г. советовал вождю сбавить темп, бросить курить и, возможно, подумать об уходе на покой. В ответ Сталин отказался от его услуг, а позже велел арестовать[32].

Долгие ночи на даче

Помимо старости, Сталин страдал от одиночества. Отчасти это было неизбежно в его положении: у полубога не может быть равных, а значит, и друзей. Жена умерла, дети выросли и отдалились. Внуки были, но он их почти не видел. Дома его окружали лишь охранники и прислуга (ближе прочих к нему были начальник охраны Николай Власик и бессменная экономка Валентина Истомина). По вечерам членам политбюро приходилось смотреть с ним в Кремле фильмы, а потом ехать ужинать на сталинскую дачу, где они в обязательном порядке должны были много есть и пить, а также терпеть его грубые выходки (он то заставлял их перед собой плясать, то подкладывал им на стулья помидоры). Эти мучительные застолья были сугубо мужскими – в отличие от прежних дачных сборищ по выходным, на которых бывали и жены, и дети; они затягивались до рассвета, поскольку Сталин к концу жизни стал полуночником. Прихотям Сталина невозможно было противиться, и окружающим приходилось потакать любому его капризу, чтобы не вызвать вспышку гнева и подозрительности. По воспоминаниям Хрущева, это выглядело примерно как общение со сварливым престарелым родственником. Вот только власть этого старика заключалась не в угрозе лишить провинившихся членов семьи наследства, но в возможности уволить своих политических соратников, арестовать их как иностранных шпионов или даже казнить.

Сталин в середине 1930-х гг. с сыном Василием и начальником личной охраны Николаем Власиком, которого он прикажет арестовать в декабре 1952 г.

Сталин всегда был подозрительным человеком, и его страх предательства порой перерастал в паранойю, но в послевоенные годы эта подозрительность заметно усилилась. Слышали, как он бормотал, что его старый боевой товарищ Клим Ворошилов может быть британским шпионом. Хрущев вспоминал, как Сталин однажды сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: «Пропащий я человек. Никому не верю. Сам себе не верю»[33]. И все же он, как и раньше, гордился своей способностью чуять предательство. Коллегам по политбюро он говорил: «Вы слепы, как новорожденные котята; что будет без меня? Страна погибнет, потому что вы не умеете распознавать врагов». Даже за членами политбюро постоянно следили органы госбезопасности, руководитель которых подчинялся напрямую Сталину. Его самого охраняли все более бдительно и неусыпно. Из Кремля на дачу его возили на разных автомобилях без опознавательных знаков, а на самой даче все время находилась многочисленная охрана. Но в мае 1952 г. Власик, давнишний начальник охраны Сталина и лично близкий к нему человек, впал в немилость, а через несколько месяцев был арестован, оставив после себя еще одну прореху в жизни Сталина.