Ника

— Ты мне не мать! — истерично выкрикивает Никита, и я устало прикрываю глаза.

Конечно, не мать. И никогда ей быть не хотела, но жизнь вносит свои коррективы.

— Я знаю, — проговариваю ровно.

Отчетливо понимаю, что этот спокойный тон базируется на моей единственной нервной клетке. Все, больше нету. Она одна держит на себе все мое моральное состояние сегодня.

Да, теперь у меня есть Леша, но я не могу, просто не вправе сваливать на него всю мою жизнь.

— Вот и не разговаривай со мной! — раздается из нашей комнаты, и брат от души прикладывает дверь об косяк.

В интернете я видела, что у детей теперь пубертат начинается значительно раньше. Интересно, может ли поведение Ника быть связанным именно с этой причиной? Я думала, у меня есть время хотя бы до его одиннадцати лет. Но если у меня дома восьмилетка, который уже начинает превращаться в подростка… что ж, я потрясающая счастливица.

В дверь звонят, и я хмурюсь. Господи, ну кто там еще?!

Из своей спальни выглядывает мама и, прищурившись, фокусируется на мне.

Спрашивает невнятно:

— Это папа?

— Нет, — цежу, стараясь совладать с отвращением.

Она сегодня совсем не в форме. Стащила ключи от квартиры из моего ящика и уже успела наведаться в ближайший алкомаркет.

Мама уточняет рассеянно:

— А где папа? На рыбалке?

Снова раздается трель дверного звонка, и я подношу пальцы к вискам. Голова сейчас просто взорвется, честное слово.

— На рыбалке, — отвечаю сначала маме со вздохом. — Иди к себе.

— А кто это?

— Мам! — рявкаю и тут же прикусываю язык. Не хочу, чтобы это было слышно из общего коридора. Поэтому добавляю тише и мягче: — Иди. Я открою. Не выходи только.

Зависнув на мне тяжелым взглядом, который начисто лишен всякой мысли, она все же кивает и скрывается в своей спальне.

Я же смотрю в глазок и вижу, конечно, Ольгу Павловну. Сегодня на ней леопардовая футболка с большим синим цветком на груди.

Открываю и, пока соседка по своему обыкновению пытается заглянуть через мое плечо в квартиру, протискиваюсь в коридор через маленькую щель.

— Здрасьте, — говорю, даже не стараясь озаботиться тем, насколько вежливо звучит мой тон. — Что такое?

— Здравствуй, Вероника, — произносит она с достоинством. — Вы не отвечаете в домовом чате.

Борясь с желанием картинно закатить глаза, я в качестве компромисса просто смотрю в потолок. Складываю руки на груди и интересуюсь:

— А там что, перекличка? Проверяете, кто жив, кто умер?

— Типун тебе на язык!

— Допустим. Так что случилось?

— Вы не отвечаете, — снова заводит она занудным тоном. — А в сети появляетесь!

Меня вдруг тянет рассмеяться. Какая же, должно быть, потрясающая память у этой женщины! И неиссякаемая жизненная энергия. Ведь всю информацию о соседях нужно сначала выяснить, а потом бережно хранить в своей голове.

— Заняты, — вру. — Мама работает, мы с Никитой учимся.

— У нас завтра собрание на первом этаже. — Степенно поправляет короткие волосы. — В девятнадцать ноль ноль, от вас обязательно кто-то должен быть.

— Зачем?

— Как? Прошел год, у нас перевыборы старшего по подъезду. Это очень важно!

Я несколько раз моргаю, глядя на нее. Пробегаюсь по всем чертам лица, и делаю вывод, что она не шутит. Настроена максимально серьезно.

Проглотив смешок, спрашиваю:

— Напомните, сколько раз вас переизбирали?

— Четыре, — отвечает с гордостью, и грудь под леопардовой футболкой внушительно колышется.

— Отлично. Тогда мы снова голосуем за вас.

Завожу руку за спину и нажимаю на ручку двери, чтобы боком начать просачиваться обратно к себе.

— Вероника! Нужна подпись!

— Все Добронравовы в полном составе за вас, Ольга Павловна! Подписываю!

— Постой! Вероника! — восклицает она возмущенно, но голос уже сильно приглушен дверным полотном, и я щелкаю замком.

Помню, было время, когда я боялась ее любопытства и пыталась быть запредельно милой. Задабривала улыбками и соседской болтовней, но вышло только хуже. Ольга Павловна приглашала нас с Никитой к себе, поила чаем, давала с собой пирожки, выспрашивала про маму, предлагала помощь сына, если потечет кран или нужно будет передвинуть мебель. Хотя я уверена, что ее Миша в собственной квартире даже лампочку поменять не может.

Потом то ли мне надоел этот цирк, то ли она окончательно достала меня расспросами, то ли я просто выросла.

Из маминой комнаты раздается звяканье стекла. Так звучит горлышко бутылки, которое нетвердой рукой прислоняют к рюмке. Прикрыв глаза, я визуализирую. Точно знаю, что она сидит сейчас на полу около дивана, с той стороны, где он примыкает к стене. Чтобы можно было спрятать алкоголь в небольшой зазор между ними.

— Кто это был? — раздается голос брата, и я вздрагиваю.

Поднимаю веки и смотрю на его хмурую мордашку, которая выглядывает в коридор. Держится с апломбом, но на самом деле вижу, что тревожится.

— Ольга Павловна. Хотела, чтобы завтра кто-то пришел на перевыборы старшего по подъезду.

— Ничего не принесла? — уточняет.

У меня тут же щемит сердце. Сколько бы я ни делала для этого ребенка, всегда будет мало. Какими-то задворками сознания я понимаю, что это не моя ответственность. Она мне не по размеру, да и досталась несправедливо. Но в этом весь прикол старших в дисфункциональных семьях. Сколько бы я ни крутила в голове правильные мысли, все равно не вытравить ощущение, что именно я ответственна за всех нас.

Откашлявшись, спрашиваю хрипловато:

— Ты голодный? Могу разогреть запеканку.

— Нет, — мотает головой. — Хотелось что-то повкуснее. Сладкое.

— Я завтра куплю что-нибудь в кофейне, ладно?

Никита смотрит на меня странно. Обычно у детей плохо получается скрывать эмоции, но он в этом ремесле бывает слишком хорош.

Помедлив, спрашивает:

— Может, попросишь Лешу? Пусть закажет мне.

— Ник! — одергиваю строго.

— Что? Он же богатый, да?

— Не наше дело: считать чужие деньги.

Брат тянет наверх только один уголок губ, рисуя на своем нежном лице ассиметричную злую усмешку.

Говорит:

— А наши-то че считать? У нас их нет.

Замираю на какое-то время. От напряжения шею ломит, а в висках пульсирует тупая боль. На языке тем временем вертится слишком много всего. Не в силах выбрать правильную мысль, я просто молчу.

И, заставив себя двигаться, я подхожу к Никите и крепко его обнимаю. Он сопротивляется, пытается убрать мои руки, но в какой-то момент обмякает и утыкается лицом мне в живот. Плачет. Очень тихо плачет, я ни звука не слышу, только чувствую, как намокает моя футболка.

Потом отстраняется и сердито вытирает лицо горловиной домашней майки.

Просит грубовато:

— Дай комп поиграть. Я сделаю уроки, обещаю.

— Хорошо, — сдаюсь без боя. — Но пришли фото домашки. Я приеду утром, чтобы проводить тебя в школу.

Ник сразу вскидывается:

— Нахрена? Я собраться сам, блин, не могу?

— Никит, во-первых, чуть почище разговаривай, без «хренов» и «блинов». Во-вторых…

Он перебивает, насупившись:

— Ладно! Утром приедешь, я понял. Домашку сделаю, сам лягу, не маленький. Комп дашь?

— Бери, — пожимаю плечами.

Сегодня почему-то особенно тяжело оставлять его дома наедине с мамой. Когда я прихожу после смены около двух, это все равно другое, у меня остается ощущение контроля ситуации. Но теперь мне безумно сложно делать выбор между тем, что я должна и чего я хочу.

А хочу я поехать с Лешей на свидание и остаться потом у него, как он предложил.

Когда брат снова исчезает в нашей комнате, я достаю из кармана телефон и открываю диалог с Погодиным. Мы не виделись несколько дней, не совпадали графики. Он сейчас работает и много учится, сдает оставшиеся задолженности для восстановления в университете.

Один раз, правда, он забрал меня из кальянной, отвез домой и отчаянно целовал в подъезде. Я видела его уставшие глаза, которые тем не менее светились восторгом и желанием.

Вспоминаю, как наклонился ко мне напоследок, ткнулся губами в ухо и прошептал:

— Люблю.

Кожу обсыпает мурашками, а по спине летит ледяная дрожь, когда я просто воскрешаю в памяти его тон. Леша сказал это уже дважды, я пока не решилась и на первый. Не могу избавиться от дурацкого ощущения, что, признавшись, лишу себя и его возможности выйти из этих отношений. Мне по привычке все еще хочется избегать сильных чувств. Или дать такую возможность ему, если окажется, что не вывозит.

Я открываю наш диалог и нахожу его первое «люблю». Он был пьян, я не поверила, но сердце то замирало, то ломилось прочь из грудной клетки. Казалось, что наутро Погодин пожалеет. Может, удалит сообщение, а может, со свойственной ему прямотой скажет, что это все проклятый джин, который они пили с Темой.

Но этого не случилось. Утром Леша написал совсем другое.

Леша: Я не понял, это что, игнор?

Леша: По-твоему, я зря выдул столько джина и катался с детской горки прежде, чем сказать тебе о чувствах?

Ника: Доброе утро, Погодин)) рада, что ты жив! Горка не пострадала?

Ника: Честно говоря, я думала, что это просто побочка вашей тусовки

Ника: Ну, знаешь, вроде вертолетов

Леша: Пендос

Ника: Так… ты говорил серьезно?

Леша: Конечно

Ника: Улыбаюсь как дурочка

Ника: Мне самой… нужно немного времени. Эти пять букв мне сложно даются

Леша: Формально там только три буквы

Ника: Тогда я смогу сказать это скорее

Леша: Буду ждать

Перечитывая эти сообщения, снова ощущаю, как мои губы растягивает шальная улыбка. Но из моей комнаты раздается стук, видимо, когда Никита ударяется обо что-то и тихо ойкает. Видимо, не сильно, но внутри все равно вспыхивает беспокойство. Я оборачиваюсь через плечо и пялюсь в закрытую дверь.

Брата я люблю всем своим звериным нутром. Как медведица, я готова защищать его до последней капли крови. Погодина я люблю иначе: робко и неумело. Так, будто только отрастила какие-то новые внутренние органы, которые за это отвечают. Не хочу думать, что мне придется выбирать между этой полярной по своим ощущениям любовью, но сердце странно ноет. Мне кажется, что, несмотря на все усилия, я все же что-то делаю неверно. Как будто что-то не учла или забыла, и это зудит в голове беспрестанной тревогой.