Джин мы открываем прямо на улице, поэтому домой идем долго, но крайне весело. Власов, видимо, очень старается меня отвлечь и без конца шутит и идиотничает. Смотреть за тем, как кривляется этот широкоплечий медведь без смеха невозможно. В очередной раз разразившись хохотом от неловкой пантомимы Артема, я упираюсь ладонями в колени и не могу даже вдохнуть.

Наконец разогнувшись, я с удивлением понимаю, что ресницы мокрые. Вытирая глаза, сообщаю:

— У меня было ощущение, что все-таки буду плакать этим вечером.

— Рад, что от смеха, — хмыкает друг и, сделав глоток из бутылки, передает ее мне. Запивает тоником и интересуется: — А у тебя вот не было ощущения, что мы мало запивки взяли? Это бы больше пригодилось.

— А круглосуточную доставку для кого придумали, клоун?

— Справедливо. О, смотри, горка!

И, указав тоником на какую-то навороченную детскую площадку, устремляется туда. Я смеюсь и кричу ему вслед:

— Ты там сломаешь все, дебил!

— Нам надо на горку! — орет он, перешагивая через декоративный заборчик и тут же запинается об бордюр.

Качая головой, иду за ним и на ходу прикладываюсь к джину. Он жжется, проходясь по слизистым, но ощущения уже притуплены выпитым.

— Для хоккеиста ты иногда охренеть какой неловкий.

— Так и мы не на льду. А ты, друг мой, для пловца иногда слишком занудный, — произносит Тема назидательно, оглядывая детский комплекс. — Или тут нет связи? Чего ты ржешь? Я неправильно понял твою игру? Для пловца ты… Ты… Блин, это космический корабль, понял?!

Я снова смеюсь. Вокруг темно, на улице ни души, на этой площадке только мы, два захмелевших великовозрастных пацана.

— Понял. А горка — это ракета. Завтра дети утром придут и не смогут покататься, потому что ты, детина, им все сломал.

— Я не сломаю, — заверяет с обидой в голосе и, нырнув под деревянные перекрытия, протискивается куда-то внутрь. Тут же слышу глухой звук удара.

— Это была твоя башка?

— Это была моя башка. Но я жив!

— Тебе шлем надо носить, — ржу, прислоняясь плечом к перилам.

— Отвали, — раздается беззлобно уже дальше и выше.

Судя по звукам, Власов поднимается по лестнице на верхний уровень, матерится, когда снова во что-то врезается. Потом его голова высовывается из иллюминатора ракеты.

— Я качусь! Ты смотришь?

— Смотрю, Темча, — заверяю с широкой улыбкой. — Я смотрю.

Внутри тепло. Наверное, отчасти от алкоголя, но преимущественно из-за поддержки друга. Мой психотерапевт говорил, что в абьюзивных созависимых отношениях агрессор сознательно отсекает весь круг общения своего партнера. И теперь я точно понимаю, почему. Когда рядом есть тот, кто всегда поддержит, кто откроет тебе глаза или терпеливо дождется, когда они откроются сами, гораздо сложнее натворить глупостей. А если уж натворил, то есть ощущение, что сможешь все исправить. Одиночество делает слабее.

Власов садится на горку и, гаркнув «Поехали!», спускает свое мощное тело вниз. Металл отзывается гулким щелчком, и я снова ржу.

— Леха! Иди скатись! — сообщает, возвращаясь ко мне.

— Гонишь?

— Иди! Тебе надо, отвечаю! Давай, еще глоточек за папу.

Он сам прикладывает горлышко к моим губам и помогает выпить. А потом толкает в спину, задавая нужное направление.

Наставляет:

— Береги голову.

— Без тебя разберусь, — кидаю через плечо и в эту же секунду влетаю лбом в деревянную балку.

Тема громогласно хохочет, и мне тоже смешно. Сощурившись, нахожу взглядом лестницу и поднимаюсь.

Власов кричит:

— Аккуратно, кажется, там нассано.

— Надеюсь, не тобой, — ворчу.

— Обижаешь. Я до дома терплю. Но бак уже переполнен, если че!

— Тем! — высовываю голову в круглый иллюминатор, передразнивая друга. — Я погнал. Ты смотришь?

— Погоди, я сфотаю.

Я высовываю язык и замираю, хоть и уверен, что снимок не получится, вспышка телефона добивает только до декоративных звезд и комет, которые находятся ближе к Власову. Но я уверен, что именно эту идиотскую фотку мне захочется сохранить как момент, в который я окончательно освободился.

А потом усаживаюсь на горку и, придав себе ускорение руками, ныряю вниз. Вылетев наружу, я приземляюсь прямо в лужу подтаявшего снега.

— Блин, Темча! Че не предупредил, что тут мокро?!

— Хотел, чтобы у тебя тоже была мокрая жопа, теперь я не один такой дебил, — сообщает самодовольно.

Я прикладываю ладонь к джинсам на ягодицах. Точно. Насквозь мокрые.

— Пендос, — хмыкаю.

— На, согрейся. Давай, глоточек за лучшего друга.

Послушно делаю, как он говорит, и, фыркнув, закрываю нос сгибом локтя. Скривившись, меняю джин на тоник и запиваю.

Темча улыбается:

— Но скажи, было классно?

Говорю:

— Было супер. Идем домой, команде мокрых жоп пора переодеться.

— Эта команда в НХЛ играет?

— В КХЛ, — усмехаюсь, задирая голову в небо.

Снова начинается снег, и крупные хлопья тут же таят на моих пылающих щеках. Это хороший вечер.

Мы с Власовым возвращаемся домой и допиваем джин уже на диване под незамысловатую комедию. Проверяем сообщения и все социальные сети: Яна никак не отсвечивает. Уверенности нет, но мне все же хочется думать, что теперь она замолчала навсегда.

Потом делимся личным. Я своим пьяным болтливым языком рассказываю, как влюбился и как сильно мне нравится все в Добронравовой. Как сильно она заводит и заряжает, как поддерживает и придает уверенности. Тема, делая очевидное усилие над собой, все же подкидывается на эту волну откровенности. Сдает мне все: как переспали с Витой, как проснулись наутро, и как теперь не могут выбраться из этой ловушки неловкости.

Когда я начинаю залипать, Тема подсовывает мне под голову подушку и накрывает пледом. Напоследок касается широкой ладонью моего плеча, и я спрашиваю неразборчиво:

— Не хочешь быть с ней вместе? Сам сказал, тебе понравилось.

— Не, Лех… там мимо. Просто… ошиблись.

— Дай телефон, — прошу, открывая глаза.

— Зачем?

— Хочу написать Нике, что люблю ее.

Власов смеется и говорит:

— Братан, давай, может, не сегодня?

— Дай телефон, — упрямлюсь, тем не менее устраивая голову удобнее на подушке. — У меня есть минута до блэкаута, я хочу написать лучшей девушке в мире.

Он сует мне в руку смартфон и выходит из комнаты, протягивая напоследок:

— Если что, я предупрежда-а-ал.