Паника топит так, как будто бы меня в один из детских бассейнов лицом окунули и подняться не позволили. Мозг то ли отключается, то ли, наоборот, работает на пределе. Если приедут экстренные службы, мы наверняка попадем на учет. Мама способна иногда посещать родительские собрания в школе, но к тщательным проверкам точно не готова. Она же не курит, что там вообще может гореть?!

А потом я вдруг осознаю, что забрала долбанные ключи, потому что не хотела, чтобы мама вышла в ближайший алкомаркет. Но она не может выйти вообще никуда. Из горящей квартиры.

Руки холодеют, а в грудной клетке зарождается крупная дрожь, которая сотрясает все тело.

Подлетев к стойке администратора, сбивчиво выдаю:

— У нас дома пожар, скажите моему брату, чтобы ждал здесь! Я за ним приеду!

Перед тем, как отвернуться, успеваю заметить, что глаза девушки округляются, и она мелко и взволнованно кивает. Я же роняю вешалку, сорвав с нее свою куртку и выбегаю из здания акваклуба.

Мне везет, и в паре метров от входа из такси выбирается какой-то мужчина с ребенком. Даже не дождавшись, пока они выйдут, я падаю на переднее пассажирское и тараторю:

— У меня дом горит, отвезите, я налом заплачу. Пожалуйста!

— Девушка, а у меня новый заказ… — со вздохом отвечает таксист.

Но затем поворачивает голову и, видимо, замечает мой дикий взгляд.

— Пожалуйста, — произношу с отчаянием.

— Ладно, пристегнись. Далеко тут?

— Нет, близко! Очень близко! Улица Чайкиной, здесь направо.

Трясущимися руками я пытаюсь втолкнуть ремень в пазы крепления, но водителю приходится убрать одну руку с руля, чтобы мне помочь.

Я убила собственную мать. Я ее убила. Пока мы доедем, она точно сгорит или задохнется, и в этом буду виновата я. Господи, ну зачем я забрала ключи, пусть бы пила сколько угодно, но живая!

Плачу взахлеб, вытираю сопли рукавом, почти не помню, как пытаюсь отдать таксисту тысячу, но он ее не берет. Как забегаю в подъезд и доезжаю до этажа, тоже плохо помню.

Но у дверей собственной квартиры очень быстро понимаю, что никто не горит. В коридоре действительно есть легкий сизый дым и неприятный запах, но это, блин, совершенно точно не долбанный пожар!

— Ольга Павловна! — рявкаю сходу.

— О, явилась!

— Какие нахрен сто двенадцать? Вам штраф впаяют за ложный вызов!

Соседка возмущенно всплескивает руками, и ее сыночка-корзиночка рядом в точности повторяет жест. Оба стоят перед нашей дверью и нестерпимо меня раздражают. Паника, которая только что владела мной безраздельно, испаряется, уступая место агрессии.

Расталкивая сладкую парочку плечами, достаю из кармана куртки ключи и пытаюсь попасть в замочную скважину.

Цежу сквозь зубы:

— Отменяйте.

— Это с чего вдруг?! — возмущается Ольга Павловна за моей спиной. — Все в дыму! Мать дверь не открывает! Дети не пойми где!

— Дети очень даже пойми где. На учебе, ясно? Пожарных отменяйте.

— Да она не вызывала, — внезапно сдает свою мамочку Миша.

Обернувшись, обвожу обоих уставшим взглядом. Во мне так много злости, что лучше просто молчать, иначе точно придется звонить экстренным службам, только по поводу увечий.

Приоткрыв дверь, я протискиваюсь в щель и захлопываю ее за собой.

Кричу:

— Мам!

Глаза щиплет, и я сощуриваюсь, сразу угадывая источник неприятностей. Закрыв нос сгибом локтя, направляясь на кухню. Там, конечно, на плите стоит кастрюля, которая нещадно дымит. Спрятав ладонь в рукав толстовки, я хватаюсь за ручку и подставляю под струю воды черное выгоревшее нечто. Зря я не заглянула сюда, когда заходила за вещами Никиты. Мама, видимо, решила порадовать деток ужином.

Обхожу все помещения, нараспашку открывая окна, и после склоняюсь над мамой, трясу ее за плечо. Она не реагирует, и я пытаюсь перевернуть ее на спину. Люди бывают такими необъяснимо тяжелыми, когда не владеют своим телом, вы знали? Иногда проще укрыть маму одеялом на полу, чем затащить на диван, около которого она лежит.

Легко хлопаю по щекам, зову:

— Мама… Ты в порядке?

И она наконец приходит в движение. Морщится и пытается отмахнуться от меня, как от чего-то крайне раздражающего.

— Понятно, — бормочу. — Живая, и на том спасибо.

Распахнув окно и в этой комнате, я накидываю на маму плед, когда в дверь звонят.

Сдерживая рвущиеся наружу проклятия, я возвращаюсь в коридор, чтобы в глазок увидеть седеющую макушку Ольги Павловны. Медлю, и тогда она вскидывает голову и приближается к линзе, от чего ее глаз комично искажается. Я фыркаю. Вот же дотошное создание…

Спрашиваю через дверь:

— Что надо?

— На площадке дымит, — говорит соседка так ехидно, как будто между нами не было диалога десять минут назад.

— Ольга Павловна, идите домой! Вы даже не на нашем этаже живете!

— Представляешь, какое сильное задымление, что я у себя почувствовала!

Нет, это просто невероятно! Обозлившись, открываю и сдавленным голосом спрашиваю:

— Я не пойму, вам больше всех надо?!

Соседка сначала вытягивает шею, чтобы заглянуть в квартиру, а потом уже фокусируется на мне. Отвечает с достоинством:

— Конечно. Нет ничего хуже безразличия, Вероника. А я — старшая по подъезду, на мне ответственность!

Я смотрю на ее одутловатое лицо, сероватый цвет волос, футболку с принтом под зебру. Она из тех женщин, по которым никогда не можешь определить возраст, и внешность их будто бы ускользает, выветриваясь из памяти, стоит только отвернуться. Но вот ее жизненная энергия и любопытство ко всему происходящему — куда как более запоминаются.

— Тогда, как старшая по подъезду, — делаю акцент, — вы должны понимать, что нельзя звонить людям и говорить, что у них пожар, хотя это очевидное вранье. Сгорел обед. Все. Расходимся.

— Да? Я, может, проверю?

— Идите домой! — гаркаю, окончательно потеряв терпение.

— А твой брат с балкона шарики с водой кидал! — успевает выкрикнуть Ольга Павловна перед тем, как я захлопываю дверь.

Мой брат… черт, Никита!

Какое-то время бестолково мечусь по квартире в поисках телефона и, отыскав его рядом с мамой под пледом, сразу набираю на детские часы.

— Алло, — отзывается он радостно.

— Ник, ты как? Я сейчас за тобой приеду.

Обув один кед, пытаюсь вспомнить, куда кинула куртку.

Никита так же весело выдает:

— А уже не надо! Мы едем!

— Мы? — переспрашиваю. — Кто «мы»? Не поняла. Подожди, я скоро буду.

— Меня Алексей везет. На машине!

Голос брата просто лучится восторгом, я же прикрываю глаза и стараюсь не разораться, прекрасно понимая, что разговор со стороны Никиты сейчас на громкой связи. Детские часы хороши для безопасности ребенка, но не для приватных бесед. Бесшумно перевожу дыхание.

И вдруг слышу отвратительно спокойный тон симпатичного тренера:

— Вероника, не переживайте, мне было не сложно. Администратор сказала, что у вас… ЧП.

— У нас нет ЧП, — выдавливаю. — И не зовите меня Вероника.

— А как ее надо звать? — интересуется Алексей, очевидно, у моего брата, с какой-то ноткой смешливости.

— Ника. Она терпеть не может полное имя. Если хотите ее взбесить, просто скажите «Вероника», у-у-у, там такое будет!

Маленький паразит. И откуда в детях это стремление разболтать все подробности личной жизни?

— Когда вы будете? Я встречу у подъезда.

— Мы уже паркуемся, Ник! — оповещает мой мелкий и скидывает.

Отнимаю от уха телефон и раздраженно топаю одной обутой в кед ногой. Твою же мать! Этот день никогда не кончится.