Несмотря на то, что я сегодня работаю не с открытия бассейна, под конец дня все равно ломит грудную клетку, потому что было много малышей, а кожу неприятно стянуло. Стараясь не думать о раздражающем зуде по всему телу, я концентрируюсь на программе тренировок и на детских улыбках. Это помогает.

А когда я краем глаза замечаю, как открывается дверь в раздевалку, и поднимаю голову, пересекаясь взглядом с Никой, меня и вовсе отпускает.

Пряча улыбку, я отворачиваюсь вместе с трехлетней девчушкой на руках. Плавно направляю ее за последней игрушкой на дне и внимательно слежу за тем, как она выныривает уже с трофеем, чтобы набрать воздуха.

Дорабатываю последние минуты и передаю девочку отцу. Только тогда позволяю себе переключиться на то, чего ждал несколько дней.

Сначала улыбаюсь Никите и коротко киваю ему. А потом кладу локти на бортик и смотрю на его сестру. За секунду успеваю изучить все. Темные густые волосы собраны в высокий хвост, хитрые зеленые глаза смотрят на меня с привычным вызовом. В крыле носа, который очаровательно вздернут наверх, блестит тонкое колечко. Но больше всего мне нравятся ее губы. Уголки анатомически опущены вниз, как будто бы эта девочка всегда грустит, но верхняя… посередине, прямо под аркой купидона, заметно выдается вперед. Зачем еще, если не для поцелуя? Как будто бы извечное приглашение.

А когда мой взгляд опускается к надписи на футболке Добронравовой, я приглушенно хмыкаю.

И говорю:

— Ну привет.

— Здравствуйте, — произносит подчеркнуто вежливо и опускает ресницы.

Но озорную улыбку Нике скрыть не удается. Вкупе с тем, что прямо у нее на груди на черной ткани написано «бесишь.» — выглядит как провокация. Она вся — чистой воды провокация.

Ладно… Давай поиграем.

Мне по работе часто приходится заставлять детей переключаться, так что я и сам делаю это с легкостью. Подаю руку Никите, который в воду спускается с легкой опаской. Всего второе занятие, тяжело парню.

Говорю:

— Пойдем разомнемся.

— Давай! — отзывается бодро, но за мою шею цепляется так сильно, что забившиеся мышцы отзываются болью.

Следующие сорок пять минут я думаю только о плане тренировки. Пока в приоритете только адаптация, игровая форма всех упражнений и мотивация. Ни о какой правильной технике, конечно, речи не идет. Но это пока.

Не знаю, как именно живет эта парочка, но стальной характер обоих для меня очевиден. Так что Никита сможет научиться абсолютно всему, если только посчитает, что это ему нужно.

Последние минуты отдаю под конкретное хулиганство. Мы брызгаемся, прикалываемся друг над другом, мальчишка искренне хохочет, когда я надеваю детские очки для плавания розового цвета.

Я карикатурно надуваю губы, уточняю:

— Что? Я сделал что-то смешное?

Он ржет, аж заливается, лежа на поверхности воды на небольшом плотике. Я хватаюсь за край и страшным голосом выдаю:

— Землетрясение! Всем пристегнуть ремни, мы плывем на соседний остров!

Катаю пацана, а, бросив взгляд на часы, замечаю, что время кончилось, а Ника подглядывает за нами, стоя в дверном проеме. Я вижу только часть ее лица, но на нем странное выражение. Не умиление, как можно было бы подумать. Вернее, не только. Оно в значительной степени замешано с болью. Такой яркой, что я даже сбиваюсь.

Улыбка слетает с моего лица, и я говорю:

— Никит, заканчиваем.

— Уже? — спрашивает удивленно.

— В следующий раз продолжим. — Потом наклоняюсь к пацану и шепчу: — Если будешь переодеваться помедленнее, я вас домой подвезу. Хочешь?

Он кивает с серьезной мордашкой и шепчет в ответ:

— Хочу. Понял.

Страхую ребенка, пока он карабкается по лестнице, потом адресую Добронравовой прямой взгляд. Она свой — отводит в сторону. Кутает брата в полотенце, спрашивает с искусственным весельем в голосе:

— Как все прошло, Ник?

А я, хоть и заручился некоторой поддержкой младшего Добронравова, все же предпочитаю проговаривать все прямо. Поэтому спрашиваю:

— Ника, все в силе? Встретимся у выхода?

— Вам не запрещено? — интересуется она, наконец глядя мне в глаза.

— Подвозить симпатичных девушек? Вроде бы нет.

— Флиртовать с родителями.

— О-о-о, — тяну со значением, — это запрещено под страхом смерти! Особенно с отцами.

Прыснув от неожиданности, Ника смеется. Уходит в раздевалку вслед за братом, но через плечо все же бросает:

— Да. Все в силе.

Ухмыляюсь. Еще шажочек, уже неплохо. Хвалю себя мысленно: молодец, Леша, такими темпами и поцеловать ее получится… может быть, даже в этом календарном году.

Сосредоточенно и быстро закрываю смену. Привожу в порядок зону бассейна и выключаю там свет. В тренерской с наслаждением смываю с кожи хлор. В первую неделю этот запах триггерил жестко. Я бы даже сказал — жестоко. Напоминал о спортивном прошлом.

Сейчас, когда фокусируюсь на том, что у выхода меня будет ждать необычная девочка Ника, вообще на воспоминания ровно.

Младший Добронравов мое наставление выполняет, очевидно, даже слишком тщательно. Потому что я успеваю полностью собраться, перекинуться парой фраз на прощание с Катей, нашим админом, и выйти на улицу, где никого нет.

Решил бы, что Ника передумала и сбежала, но я, как человек конкретный и не особо застенчивый, уже спросил у администратора, где мой последний клиент.

— Просто ужас, — доносится до меня, когда кидаю спортивную сумку в багажник. — Еще медленнее нельзя было?

— Ты сама сказала: нельзя с мокрой головой на улицу!

— Боже… Ты за это время еще три головы мог высушить!

— Эй, — окликаю со смешком, и они синхронно поворачиваются ко мне. — Объявите перемирие?

Никита радостно несется к машине и на ходу вопит:

— Конечно! А можно мне вперед?!

— Нет, — отвечаем с его сестрой в один голос.

— Блин. Ну ладно.

Пока я захлопываю за пацаном дверь, Ника, чуть помедлив, все же занимает переднее пассажирское. И до самого дома едет молча, как будто сама не рада тому, что согласилась. Болтает за нас всех ее брат. Про тренировку, про знаки на дороге, про соседние машины и курьера на велосипеде, про то, что у него «съежились» пальцы и что все пацаны в школе выкусят, когда увидят, как он ныряет.

Действует, честно говоря, успокаивающе. Я внимательно слушаю, посмеиваюсь над детской непосредственностью и над тем, как сосредоточенно он цокает языком, когда подбирает нужное слово.

А потом паркуюсь у подъезда и спрашиваю:

— Никит, ты сам домой поднимешься? Я бы с твоей сестрой поболтал… недолго.

— А то! Я вообще сам могу везде ходить.

Сует маленькую ладошку между кресел, которую я с самым серьезным видом пожимаю, а потом смотрю, как бежит к дому, и рюкзак с вещами бьет его по спине каждый раз, когда мальчишка подпрыгивает.

— Не против? — интересуюсь, поворачиваясь к Добронравовой.

Когда Ника смотрит на меня исподлобья, кожа начинает чесаться уже не от хлорки. Я этого момента несколько дней ждал. И вот она, сидит рядом, пахнет вкусно, глядит, правда, осуждающе, но это фигня, справимся.

— Ты перепутал порядок. Сначала спрашиваешь меня, не против ли я. И только потом — выпроваживаешь моего брата.

— Точно. Я запомню. Так что?

— Что?

— Ты не против? — Приподнимаю брови.

— Черт, Погодин, я уже потеряла нить, — бормочет Ника.

Разворачиваясь всем корпусом, принимаюсь разглядывать девушку. Своего интереса не скрываю, и она, кажется, этим немного смущена.

— Классная футболка, — замечаю иронично, хоть сейчас надписи и не видно под курткой.

Добронравова дергает уголком губ и пожимает плечами.

Произносит будто бы безразлично:

— Я не выбирала. Взяла первое, что попалось под руку.

— Ты мне нравишься, — повторяю в очередной раз. — Пойдем на свидание?

От резкой смены темы она замолкает. Мне предвкушение кровь греет, влечение к ней такое осязаемое, что я уверен, Ника тоже его чувствует. Но как бы мне ни хотелось коснуться хотя бы кончиков темных волос, мои руки остаются неподвижными.

Смотри, девочка, со мной безопасно.

Но она, кажется, не верит.