Покуда Костя добирался до своего района, он думал, как ворвется домой, повиснет на шее у мамы или отца, смотря кто попадется первым. Только благодаря этой мечте, по сути, он и держался все это время. Что будет после встречи, он даже не пытался представить – настолько сама возможность вернуться к своим была несбыточной среди всего, на что он насмотрелся за пару лет.

Но буквально за станцию до нужной он почувствовал естественный страх, что с родителями могло тоже что-то случиться. А кроме того, пейзажи за окном не вызывали доверия, казались чужими, и Костя стал опасаться, что снова ошибся, попал не туда – как в прошлый раз, перепутал один Новгородский район с другим. До побега из детдома Костя и не подозревал, что этих районов в городе два: Великоновгородский и Нижненовгородский. Мысль, что есть просто Новгородский район, и ему именно туда, никак не могла покинуть тревожную Костину голову.

Но в электричке нарисовались контролеры, а с ними милицейский патруль, и Костя решил, что глупо будет попасть туда, откуда он дернул после стольких дней вполне успешных скитаний, и он прикинулся, что ему нужно в тамбур, подался в самый дальний конец поезда из пяти вагонов, а когда состав ненадолго пристроился к перрону полустанка, Костя выскочил в утренний снегопад и пошел по шпалам. Желание, чтобы все закончилось хорошо, и волнение, смешанные со страхом, что опять все пойдет не так, отвлекали его от чувства голода и пронизывающего ветра.

Довольно часто приходилось уступать дорогу пассажирским и грузовым поездам. С полчаса удалось погреться в будке путевого обходчика, где железнодорожник поделился с ним хлебом и супом; Костя не стал отказываться. Заодно Костя уточнил насчет районов и, чуть более успокоенный, продолжил путь.

Вокзал одной из внутрирайонных станций он узнал сразу, как только увидел, но туда ему было не надо. Никуда ему больше не требовалось ехать, а патрулировались они ого-го как. Он обошел вокзал сторонними улочками домов частников. Очевидно, палка, которой он обзавелся после того, как его слегка отметелила шпана за то, что Костя, ошалев от голода, попрошайничал на их территории, теперь только мешала. Она пригодилась несколько раз, причем одного хищного вида Кости, когда он будто драконью саблю брал ее и вставал в одну из выдрессированных Волитарой позиций, порой хватало и дурным пацанам, и бродячим собакам. Всего однажды пришлось пустить ее в ход по-настоящему, чтобы дать по зубам подростку чуть старше Кости, который решил приспособить его к профессиональному нищенству в коллективе и сначала уговаривал по-хорошему, а затем попробовал по-плохому. А со взрослыми проблем почти не возникало, если не считать попыток определить Костю в какое-нибудь казенное учреждение, и то из опасений, что он свернет себе голову, если продолжит бродяжничать.

Итак, палка уже, вроде как, не была нужна, и Костя, стоило ему почувствовать это, сразу же перебросил ее через ближайший забор и пошел быстрее, чем прежде, хотя ветер при приближении большого моста через реку только усиливался. Удивительно: все люди, что чаще стали попадаться по пути, теперь не смотрели на него с непонятным подозрением, как в других районах, а словно чувствовали в нем своего; солдатам и милиционерам, охранявшим мост, не было до Кости никакого дела. Да и Костя ощущал, что он тут на своем месте.

Вот сюда их водили на экскурсию, вот сюда – тоже. Вот под этим памятником принимали в октябрята и в честь этого дарили книжку Гайдара. Чуть поодаль они с друзьями ходили купаться. Глаза видели и разрушения: следы бомбежек и пожаров, – однако сам район с высоты моста в основном производил впечатление живого, хотя и потрепанного, ну так Костя и сам был такой; он попытался высмотреть свой квартал – убедиться, что его дом цел, – но трехэтажные дома, как и прежде, терялись среди более высоких четырехэтажек, ставшего ленивым снегопада и облетевших, но все равно густых древесных крон.

Множество районов города посетил Костя во время скитаний, но именно в его, Костином, окна, заклеенные крест-накрест бумажными полосками во избежание осколков, выглядели чужеродно; хотелось, чтобы их не было.

На каждое встреченное лицо Костя обращал внимание, надеясь увидеть кого-нибудь из довоенной жизни, поздороваться, ведь раньше, куда бы он ни собрался, невозможно было пройти неузнанным, всегда попадались родители одноклассников, учителя, папины и мамины коллеги и друзья. Можно было разбить колено в другом конце района, а дома Костю уже ждали с зеленкой и перекисью. А сейчас эти люди все равно что вымерли, как мамонты или как драконы, ушедшие с территории, на которой наступила вечная мерзлота.

Неподалеку от дома находился клуб; теперь его переделали в госпиталь и окна тоже заклеили бумажными крестами. На небольшой площади возле клуба, на утоптанном снегу, шло импровизированное футбольное сражение тряпичным мячом. С одной стороны были солдаты разной степени выздоровления, а против них играли мальчишки. Костя остановился, в надежде, что найдется кто-нибудь, кого можно будет окликнуть и расспросить. Но опять не увидел ни одного одноклассника, ни одного из товарищей, с кем обычно вот так гонял мяч после уроков. Зато мимо, не заметив его, прошла девочка с нотами под мышкой – школьная знаменитость, которая занималась пением и везде выступала. Она мимоходом смерила его взглядом, как афишную тумбу, где давно не клеили новых объявлений, но этого хватило Косте, чтобы его сердце забилось чаще, словно стало проваливаться куда-то с каждым толчком.

Ноги его ослабели от волнения, он добрел до перекрестка, повернул на свою улицу, где все сохранилось почти таким же, как и раньше, только тише и пустыннее, а снега лежало столько, будто его не убирали с прошлой зимы, он не растаял, и еще нападали целые горы, да по воздуху продолжали, оседая, крутиться снежинки. Из чьего-то окна доносился звук радиоприемника, причем невозможно было разобрать слов диктора, но угадывалось, что это Левитан.

На въезде во двор два дошкольника – мальчик и девочка, – изображая уличную уборку, ковыряли сугроб деревянными лопатками. Это были младшие брат и сестра его соседки снизу. Когда Костя последний раз был в городе, им было года три. Он узнал их по глазам и носам, торчавшим из-под шапок и шарфов. Они его, разумеется, не помнили.

И всего-то надо было пересечь двор, подняться по трем ступенькам деревянного крыльца, потом на второй этаж – а сердце билось уже где-то в горле, и сил хватило только добрести до скамейки, стоявшей боком к крыльцу, смахнуть с нее снег рукавом ватника, подаренного добрым шофером, который подкинул Костю из одного района в другой, сесть. И все. Голова кружилась, как от сильного голода.

Костя сидел спиной к окнам своей квартиры и боялся посмотреть туда: вдруг там мелькнет лицо не мамы или папы, а кого-нибудь чужого.

На ветке тополя возле дома, ближе к верхушке, по-прежнему висел на нитке сдувшийся воздушный шар, похожий на тряпочку; рядом с ним, как и раньше, находилось воронье гнездо. И шар, и гнездо были там, сколько Костя себя осознавал. По дровянику, что-то поклевывая время от времени, неспешно ходила и сама ворона. Старый дворник дядя Миша соскребал снег в кучу возле дворницкой и бросал подозрительные взгляды на Костю. Костя привык, что стоит ему где-нибудь разместиться, замереть у кого-нибудь на виду, и сразу же к нему начинали осторожно присматриваться, поэтому не обратил внимание на попытки дяди Миши быть бдительным.

Из маленького окошка прачечной, что темнело в сугробе рядом с крыльцом, доносился запах пара, мыла и мокрой ткани.

Удивительным образом пианино соседки с первого этажа никуда не делось, его не продали, не порубили и не отправили в печку, обратив музыку в физическое тепло, – Костя услышал, что инструмент продолжают мучить очередной разучиваемой мелодией.

А меж тем праздное сидение непонятного ободранного мальчика усиливало в дяде Мише опасения насчет того, что Костя может чего-нибудь напакостить, украсть или разбить окно. Неизвестно, что дворник там себе вообразил, но он и из-за местных детей испытывал порой много нехороших переживаний, всегда дети находили, чем его расстроить: то костры, то лазанье по чердаку, то городки, то карабканье по водосточной трубе. Однажды Костя вылез на крышу, ходил по краю, удивляясь, насколько двор выглядит знакомо и незнакомо с такой высоты. Так дядя Миша дождался, когда Костя спустится, и попытался передать глубину своих переживаний за Костину жизнь тем, что чуть не прихлопнул его метлой, как муху мухобойкой.

Как все говорили, с гражданской дядя Миша плохо ходил, сильно хромал на правую ногу. Вот и к Косте он приковылял, сильно заваливаясь на один бок, помогая себе при ходьбе лопатой, опираясь ей о землю.

– Ждешь кого-то? – спросил дворник.

Костя, не зная, что сказать, покачал головой.

– Ну а что ты тут тогда… – с некоторой претензией начал дядя Миша.

И слова его внезапно прервались, и дядя Миша вдруг захлебнулся кашлем неожиданных рыданий, потому что увидел, что Костя живой и сидит тут перед ним. Дворник уронил лопату, обеими рукавицами закрыл себе рот, просто стоял, и слезы текли по его лицу, затем он сграбастал Костю в объятия и держал крепко-крепко, будто тот мог куда-то сорваться и улететь. Это продолжалось недолго – захваченный плачем, при этом смехом и невероятной суетливостью, дядя Миша бросился к окошку прачечной и закричал:

– Таня! Таня! Выходи скорей! Смотри!

– Да что там у тебя опять?! – донесся голос одной из соседок.

Но дворник не стал ждать, пока соседка выйдет и посмотрит, что происходит. Он быстро заковылял к подъезду и, судя по всему, стал колотиться в первую попавшуюся дверь. Пианино замолкло.

Тетя Таня появилась вся розовая от пара и стирки, но, увидев Костю, побелела, да так и села прямо в снег. На шум присеменила малышня, их глаза блестели от любопытства.

Тетя Таня нашла в себе силы подняться, подбежала и стала целовать Костю, как родного ребенка. Оглушенный такой встречей, Костя не сопротивлялся, но и отвечать на вопросы, которые сыпались на него тут же, не мог.

Прямо в тапках выскочил на крыльцо смежного дома сосед дядя Вася, известный своей любовью к домино, и почему-то пытался закурить, но спички у него ломались одна за другой. Соседка-пианистка вылетела, ударившись в дверь подъезда, а затем влепилась в Костю, так что внутри у него что-то екнуло. Не так уж они дружили с ней, чтобы настолько бурно его встречать, больше, честно сказать, дрались, и все говорили: «Что ж вас мир никак не берет!» А тут – надо же.

– На завод надо позвонить! На завод! – вспомнил кто-то, и соседка-пианистка умчалась так же быстро, как появилась.

– А мама… – смог наконец произнести Костя.

Но тут и мама выбежала. Не слишком трудно было спуститься со второго этажа, но дышала она так, будто пробежала невероятно длинную дистанцию. Она ничего не говорила, только плакала от счастья, и тут внутри Кости что-то переключилось – и он перестал быть один. Снова он был чьим-то сыном, чьим-то ребенком, а не просто непонятным мальчиком из детдома или с улицы. Он обнял ее, но слез не было, а пришел покой, такой, что сразу захотелось лечь и уснуть – или просто уснуть тут же, среди людей.

– Как на грех сегодня в вечерку надо идти, – пробормотала мама, не выпуская не выпускавшего ее Костю из рук.

– Да какая вечерка, ты чего! – замахали на нее руками. – Вы с Костей одного поля ягоды. Всю работу не переработаете.

Все, кто не был на работе, высыпали во двор и пытались прикоснуться к Косте, как к чуду, и так тесно было, что Костя забеспокоился за них.

– У меня вши, – робко сказал он.

– Ну дак! – откликнулся дядя Миша будто чему-то само собой разумеющемуся. – И какие ж это вши! Это ж буквально лошади! Сейчас мы тебя мигом приведем в порядок! Пойду за машинкой!

Косте не дали дойти до квартиры самому – мама взяла его, что называется, на ручки, не зная, видимо, куда девать нерастраченный за пару лет запас нежности, а ей помогали со всех сторон, как если бы Костя был этажеркой. Затем кто-то из соседей побежал греть воду для мытья, остальные заполонили комнату, где сидел Костя, стали натаскивать еды, но мама завернула это начинание, сказав, что все есть, что, спасибо, Косте все равно столько не умять.

Папа примчался довольно быстро, но Костю успели умыть, побрить, переодеть в старые вещи, которые были Косте уже коротковаты. Собиралось импровизированное застолье, варилась картошка.

Люди радовались не только тому, что Костя был живой, хотя и этому тоже, но и вообще возможности такого чуда, когда кого-то уже считали погибшим, а он взял да и появился на пороге.

Почти каждый осторожно спрашивал Костю, где он пропадал, и тот каждому буднично отвечал: «В детдоме». «А как ты туда попал? Мы слышали, что тебя убили», – следовал еще один вопрос. «Я не помню», – честно говорил Костя, поскольку и сам уже большей частью верил, что не помнит.

Папа, сопровождаемый несколькими коллегами, ворвался в квартиру, схватил Костю на руки, закружил и поинтересовался:

– Ну что, Костька, где ты от нас прятался все это время? А, злодей?

– В детдоме.

– А в каком районе?

Костя назвал район, и все охнули.

– Ни-че-го себе тебя занесло! – восхитился отец. – А как тебя туда забросило-то? Мы на всякий случай везде запросы слали, но у тебя, как назло, и особых примет нету.

– Я не помню, как я туда попал, – сказал Костя. – Я и не разговаривал тогда. И имя не помнил. Меня вообще в Олеги записали. А когда я вспомнил, что я Костя, то сразу дал деру.

– Почему в Олеги? – не понял папа.

– Не знаю. Может быть, у них там был недостаток в Олегах.

Все рассмеялись.

А в детдоме и правда Олегом стал один только Костя. А Саш и Константинов хватало и без него.

Между тем люди собрались, начались беседы да пересуды, стали вспоминать всех, кто уже точно не вернется, и выяснилось, что один из дворовых друзей Кости погиб во время бомбежки. Несколько соседей, мужчин и женщин, кто умер от ран, кто еще воевал, кто находился в госпитале. Даже папа пострадал, потому что пошел на фронт в первые же дни и получил осколочное ранение в ногу и руку, его чуть ли не силком вернули обратно как ценного специалиста. Пианистку с первого этажа так вообще едва не утащили в мегаполис, но ее вытащили из плена наступающие человеческие войска. Так что приключения Кости не сказать, что сильно выделялись из невзгод остальных людей, и он, постепенно узнавая это, успокаивался, понимал, что ничем не отличается от них.

Компании в квартире разделились на детскую и взрослую, и два дворовых друга уже тащили Костю на улицу, но он отказывался идти. Получилось, что он постоял у форточки на кухне, рядом с курящими мужчинами и женщинами, и отец там был, придерживал Костю за плечо, потом его вынесло на лестничную площадку, где тоже курили и опять был отец. А потом и на улицу Костя вышел вместе с папой, но уже предусмотрительно повешен был на шею Кости ключ от квартиры и дано предостережение не уходить далеко, держаться на виду, а то мало ли.

Костя дивился тому, как быстро все, что с ним случилось, стало вовсе не прожитым, а словно подсмотренным в кино, прочитанным в книжке, приснившимся. Стоило разговориться с ровесниками Мотькой и Тимкой, стоило почувствовать неизменное раздражение от того, как тараторила пианистка – Тоська, – и всё, будто и не было ничего, а он, как обычно, спустился во двор на минуточку, и захватили его болтовня, придумывание, чем бы заняться, и уже само собой их пристроили убирать снег во дворе, за что Костя и его товарищи охотно взялись. Делали они это, конечно, как попало, но никто от них большего и не требовал.

Даже когда Мотька достал из кармана гильзу от драконьего пистолета и посвистел в нее, в Косте это не вызвало никакого отклика. Он согласился как-нибудь сбегать посмотреть на лагерь военнопленных драконов, где они, по случаю зимы, находились в гибернации под открытым небом.

– Там их целое поле, – сказала Тоська. – Это те, которые в многоэтажную застройку района прорвались и попытались на заводе зацепиться, думали, что там тепло, но им котельную разбомбили и электрогенераторы, ну и все. Отвоевались…

И она назвала драконов таким словом, которого Костя от нее не ожидал. Правда, для этого она выбрала момент, когда младших брата с сестрой и взрослых не было рядом, но все равно потеряла флер зарабатывания пятерок и приложения к музыкальному инструменту и стала выглядеть привлекательнее. Интересно, что, как она ругнулась, Мотька с Тимкой даже не заметили. Тоська, видимо, постепенно менялась у них на глазах, а для Кости это было все равно что если бы вчера она была такой, а сегодня уже слегка незнакомой.

– Страшно было? – спросила Тоська у Кости, подразумевая его одинокое путешествие.

– Всяко, – сказал Костя. – Вроде долго, а так посмотреть, только вчера вышел, а сегодня пришел. Но пока добираешься, прямо все тянется и тянется, и думаешь, что опять идти, опять как-то ехать надо, придумывать как. Но там в детдоме директор такая свинья был. Оттуда, кроме меня, много кто бежал.

– А что ты ел? – озаботилась Тоська.

– Что выпрашивал, то и ел, – коротко ответил Костя. – А иногда звали поесть, если видели, что я смотрю. Но это тоже ведь все равно что просить.

– Ничего себе! – то ли удивился, то ли восхитился Тимка. – Я бы не смог, наверно.

– Два дня бы не смог, – добродушно предположил Костя. – А на третий…

– Ага, – согласился Тимка тут же. – Только я бы не на третий, а на второй день, скорее всего… А то и дня бы не прошло, а я бы уже чего-нибудь выпросил.

– А в школе пока госпиталь, – вздохнула Тоська, хотя никто про учебу не спрашивал. – Обещают через две недели в музее места освободить, чтобы все вмещались, кто вернулся и возвращается.

– Далась тебе эта школа, Тося, – проворчал Мотька. – Такие каникулы могли бы быть. А тут опять учишься, учишься, конца не видно.

– А как ты летчиком собираешься становиться? – подковырнула его Тоська. – Может быть, туда идиотов берут? С улицы просто набирают самых красивых, да? Ни математики, ни физики не надо. Только желание. Как в кружок декламации.

Разыгралась короткая стычка между Тоськой и Мотей, так что их пришлось растаскивать, хотя, скорее, оттаскивать Тосю от Моти, потому как тот пусть и полез в драку первым, но явно проигрывал более рослой и сильной девочке. «Неудивительно, что драконы хотели ее себе заграбастать», – подумал Костя. И зачем-то сказал ей смущенно:

– Я сегодня услышал, как ты разучиваешь опять что-то, и такой: ого, вот я и дома. Так здорово.

Тося зарделась.

Но окончательно Костя оказался дома спустя несколько часов, когда совсем стемнело. Столько рук на прощание он не жал никогда в жизни, так много ему никогда не повторяли: «Смотри, не теряйся больше».

Мама отказывалась от помощи, но Костя, перешагнув через порог усталости, чувствовал еще много сил во встряхнутом впечатлениями организме и вызвался подсобить с мытьем посуды. Отец сидел тут же, курил одну сигарету за другой, нагоняя нового дыма в еще не выветрившийся после гостей.

На работу силы были, а на поговорить отчего-то не осталось. Костя разве что выразил желание пойти в школу, но и без особого энтузиазма, и без большой уверенности. Знал, что теперь ему полагается становиться нормальным школьником, но хотелось побыть дома.

– Сегодня четверг, – ответила мама и попросила: – Посиди уж дома до понедельника, Костечка, хорошо? Хочется возвращаться и знать, что ты тут ждешь.

Она понимала, что Костя будет ждать. Не зря же он чуть ли не половину города преодолел ради того, чтобы вернуться. И это еще родители не знали его драконьих приключений. Костя надеялся, что никогда и не узнают, иначе маму хватит инфаркт.

На маму и так накатывало такое, что она, не спуская с Кости глаз, вроде бы и не начинала плакать, но принималась вытирать слезы полотенцем, и папа говорил ей: «Ну, мать, ну ты чего. Все же хорошо». А она отрывалась от посуды и гладила бритую Костину голову мокрой от мыльной пены рукой.

– Воровал? – спросил между делом отец.

Костя кивнул, не решаясь поднять глаза, и тут же усмехнулся своему умению красть:

– Но меня тут же ловили и колотили.

– М-да, – вздохнул папа. – Насмотрелся я на вашего брата, пока в госпитале был. Все высматривал: а ну как ты!

– Я тоже смотрел, – признался Костя. – Иногда даже мерещилось, что ты или мама идете, но обгонишь, в лицо посмотришь – нет. Не вы.

– Да, – подтвердила мама. – Тоже всё вас искала на улицах. Иногда не могла дома сидеть, а просто выходила и гуляла. Кого-нибудь похожего увидишь – и больно, но, думаю, где-то же вы, наверно, так же.

– …И ведь нам сообщили, что тебя нет в живых! А мы все равно до конца не верили, – сказал папа. – Но в такое и не верится, вопреки здравому смыслу подчас. У меня несколько товарищей при мне убило. Кого пулей, кого осколком. И до сих пор в прохожем каком-нибудь что-то такое мелькнет – и аж сердце екает от узнавания.

– Поэтому неловко перед другими, которые теперь будут всю жизнь ждать, – сказала мама. – Радостно, но стыдно за свое счастье. Эти строчки, «Просто ты умела ждать, как никто другой», они ведь несправедливые. Все ждут одинаково, если любят.

Маме тогда едва исполнилось тридцать три, папе было тридцать пять, и Костя всю жизнь потом прикидывал возраст знакомых, соседей в коммуналке, коллег к возрасту тогдашних папы и мамы. Смогли бы они так же? Как бы они пережили это все? И всегда приходил к выводу, что справились бы, но лучше не надо им такого, даже самым вредным.

А этим вечером, попив чаю напоследок, отправились спать. Костя наконец добрался до своей комнаты, мама стала перестилать постель. Костя обратил внимание, что книга Беляева так и лежит на столе там, где он ее оставил, отправляясь к бабушке с дедушкой. Ничего не было тронуто, но и пылью не заросло. Костя на всякий случай нажал кнопку настольной лампы, и она зажглась привычным не очень ярким светом, ее металлический колпак быстро наполнился знакомым теплом, не обжигающим сразу, но долго руку на нем держать было невозможно.

– А если я еще почитаю? Не буду мешать? – робко спросил он.

– Так мне даже спокойнее будет, – сказала мама. – Сколько раз снилось, что кнопка у лампы щелкает. Сколько раз я от этого просыпалась…

Он обнял ее, мешая стелить постель, и не мог оторваться.

– А меня не позвали! – ревниво заметил папа, увидев их, и обнял обоих.

Снова все в доме угомонилось. Родители легли спать, Костя, оставив дверь в комнату открытой, возобновил чтение с места, которое когда-то заложил закладкой. Удивился тому, что мог никак и не отмечать страницу, где остановился. Он, оказывается, хорошо помнил ее.

В тишине, не нарушаемой никаким звуком, кроме его собственного слегка простуженного дыхания, Костя чувствовал уют, решимость зачем-то досидеть до утра, проводить родителей на работу и только потом уже лечь спать, но и трех страниц не успел перелистнуть, а уже клюнул носом. Тогда он подпер голову рукой, но поймал себя на том, что так неудобно – затекает запястье. Он поставил книгу, положил голову на руки, принялся читать опять – и лишь ненадолго проснулся, когда папа поднял его и переложил на кровать со вздохом нежности. Лампа погасла.

Костя услышал, как мама просит папу включить лампу.

– А то мне только что приснилось, что мне приснилось, что он вернулся, – сказала она.

– Ужас какой, – откликнулся папа. Щелкнула кнопка, и зажегся слабый свет. – А теперь?

– Теперь хорошо, – ответила она. – Давай уже все. Через… три часа вставать.

– Бедняженька ты моя, – счастливо рассмеялся папа.

Папина щетина коротко ткнулась в щеку Кости, и он постарался не улыбнуться, что было просто, поскольку он тут же провалился в сон.

Несколько раз до утра он поднимал голову, не понимая, где находится. То ему спросонья виделось, что он в поезде и может пропустить нужную станцию, или спит на вокзале и патруль уже проверяет документы у многочисленных пассажиров, но до вопросов к Косте еще не дошло, и поэтому нужно уходить, пока на него не обратили внимания. И он все удивлялся, почему поезд никуда не едет, и почему в вагоне такое домашнее окошко, или почему вокзал опустел, а остался только стол, книжные полки и лампа на столе.

Костя услышал родительский будильник и поднялся вместе со всеми. Умылся, перекусил с мамой и папой, запоздало радуясь, что ни в какую школу ему до понедельника не нужно. «Я в обед приду, никуда не убегай», – предупредила мама, уходя. «Ну а я уж до вечера!» – сказал папа.

Постепенно светало, и Костя забрался на подоконник родительской комнаты, как всегда любил делать, если болел и никто не следил, чтобы он не схватил осложнение из-за сквозняка.

За окном виднелся двор соседнего дома. С неизменно битыми тепличками и кустами малины, сейчас облетевшими, но летом невозбранно объедаемыми со стороны изгороди. Много где Костя успел побывать, но этот ничем не примечательный пейзаж вызывал в нем щемящее чувство любви, которое требовало глубокого дыхания, иначе горло то и дело перехватывало. Костя сидел, и ничего ему не было нужно. Ни читать, ни рисовать, ни гулять, ни спать, ни есть.

Такая тишина стояла, что Костя услышал, как дверь подъезда бухнула. Дом наполнился шагами и тонкими голосами, среди которых угадывались Тимкин, Мотькин. Костя догадался, что это весь класс вместе с их учительницей пришел на него посмотреть, ну так и он не прочь был на них глянуть, поэтому побежал открывать, прежде чем они начнут радостно ломиться и с азартом крутить ручку дверного звонка, как он и сам делал, когда навещал с классом пошедшего на поправку одноклассника или одноклассницу.