Волитаре делали операцию, а Костю разместили на кухне. Что это кухня, можно было догадаться по дровяной плите, на которой как раз вскипел чайник. Веселый дракон, что встретил упавшую Волитару, ее брата и Костю, когда они сверзились с небес, мелкими глотками пил какой-то отвар из металлической кружки и водил пальцем над пламенем зажженной на кухонном столе свечи. Зачем она горит – было непонятно, ведь под потолком в лепнине светила электрическая лампочка под бледно-зеленым, как лицо Волитариного брата, абажуром.

Костя замер на табурете, напротив веселого дракона. Брат Волитары сидел на стуле в углу, и Костя мог его видеть, но предпочитал не смотреть в его сторону. Рядом с братом Волитары, тоже на стуле, расположилась незнакомая Косте девушка в доспехе, она зачем-то держала брата Волитары за руку. Костя не задумывался, что у него может быть невеста, а это, похоже, она и была. Брат Волитары смотрел в пол, а девушка в доспехе с любопытством рассматривала Костю. В ее глазах Костя не видел осуждения, а только непонятный интерес и жалость.

Утро еще не наступило, но в окнах с восточной стороны, слева от Кости, уже виднелись деревья и очертания статуи между деревьями. Что статуя изображает, понять было невозможно.

Веселый дракон казался старше не только из-за того, что вел себя уверенно, – еще и голос у него был какой-то прокуренный. Другому суетливому дракону, который то заходил в кухню, словно проверяя, как они тут, то снова куда-то быстро уходил, веселый дракон сказал:

– Да не мельтеши ты. Все с ней будет в порядке. У нас два прекрасных хирурга, а раны серьезные, но раз Валька сразу не отбросила коньки, то, думаю, жить будет.

– Мне как не беспокоиться, если Волитара моим отцу и матери жизнь спасла? – возмутился суетливый дракон.

– Да, – согласился веселый. – Шустрая девка, что уж тут. Обидно было бы, если бы вот так ее грохнули…

Брат Волитары пошевелился, будто намереваясь подняться, но девушка рядом с ним сжала его руку, пытаясь удержать, а брат Волитары положил свою ладонь поверх ее.

– Бестолочь, – обратился веселый дракон к Косте, – ты зачем тетеньку стилетом почикал? Тебе не стыдно?

– Да я ведь уже говорил, – напомнил брат Волитары.

– Нет, я его версию хочу услышать, – заупрямился веселый дракон.

Наступило молчание, потому что Костя не мог подобрать слов.

– Мы его родных сожгли, – ответил за него брат Волитары. – Оруженосец, видимо, отомстить решил.

– Вы с Валей его родных сожгли? Ничего себе вы изобретатели! – удивился веселый. – Честно говоря, от вас я такого не ожидал.

– Да не мы оба сожгли. Я под «мы» драконов подразумеваю. Я его на обезьяньей половине подобрал, когда я на фронте был.

– А парнишка, значит, решил затаиться и кровную месть устроить? – восхитился веселый дракон. – Поддался, значит, нашим диким средневековым обычаям? И как? Понравилось? А ведь пионер небось!

– Я еще в пионеры не вступил, – прошептал Костя, зачем-то посмотрев в глаза дракону.

– «Еще»? – обрадовался дракон. – То есть ты надеешься, что еще им станешь? Ну, хоть кто-то здесь не теряет оптимизма. Но я все равно не понимаю, чем именно она тебе не угодила?

– Я именно из-за нее в дракона превратиться мог, – косясь на брата Волитары, ответил Костя. – А я драконом не хочу становиться.

Дракон долго смотрел на Костю, а Костя – на дракона.

– Ты вот что. Когда у своих окажешься, мой тебе совет: прикидывайся, нафиг, немым какое-то время, – озабоченно произнес веселый. – Тебе же лучше будет. Драконом ты не стал, а вот манеру говорить, дружок, перенял только в путь.

Костя похолодел, сообразив, что и правда ставит слова в предложениях как дракон. Более того, он различал драконий и человеческий способы говорить, но уже с трудом представлял, как говорить как-то иначе, нежели привык. Вроде бы и упрямился, когда читал, переделывал порядок слов, чтобы походило на то, как пишут и говорят люди, но, видимо, забылся и случайно перенял драконий язык.

– Я его чуть не поджарил, – прервал его тягостные мысли брат Волитары.

– Да ты уж говорил, – обернулся к нему старший товарищ.

– Я его чуть не поджарил, – вздохнул брат Волитары. – И вот последние мгновения его жизни настают, а он за моим пистолетом тянется. А глаза у него бешенством и весельем наполнены. Я такое только у Фумуса встречал. Когда он на свидания приходил. Волитара, наверное, психов притягивает.

– Если бы притягивала, – напомнил ему суетливый дракон, притулившийся возле окна, – она бы сейчас замужем была.

– И то верно, – поддержал его веселый, – сейчас ждали бы мы их с Фумусом и мечтали порешить обоих.

Брат Волитары недовольно поморщился.

– Я не о том говорю, – сказал он. – Волитара мне поведала, что, когда оруженосец в нее стрелял…

– Погоди-погоди-погоди, – зачастил веселый, – так этот хулиган не в первый раз пытается ее порешить?

– Они просто поссорились, – отмахнулся брат Волитары, на что веселый дракон только довольно крякнул. – Так вот, она поведала, что у оруженосца такие же бешеные глаза, как у Фумуса, когда он с нашей семьей встречался, были. Она, что Фумус изначально ее и всех нас ненавидел, вывод сделала. Просто она этот взгляд за симпатию принимала.

Затрещала свечка, веселый дракон навалил какой-то травы в еще одну кружку, залил ее кипятком, поставил перед Костей, чуть поразмыслил и ответил:

– Думаю, нет. Есть такие… личности, у которых и ненависть, и любовь – одно и то же, они и любят, и убить хотят, поскольку любить вовсе не умеют. Вот Фумус из таких и есть. Просто сумасшедший, очень жестокий дракон, перед жестокостью которого все наши зверства буквально меркнут. Что бы мы ни пытались вытворить эдакого – нам его не превзойти. Он и окружение выбирает под стать себе, так что ничто не может поколебать его уверенности в собственной правоте. Такого не переубедить. Такому моральный хребет не переломить. У него просто нет нормальных чувств. Думаю, он и ненависти в нашем привычном понимании не испытывает.

– Любовь и не таких побеждала, – негромко возразила девушка, сидевшая рядом с братом Волитары.

– Разве что в книжках, – с сожалением вздохнул веселый дракон. – В какой-нибудь обезьяньей «Даме с собачкой».

Суетливый дракон оживленно шевельнулся, словно его тронули слова девушки о любви или название человеческого рассказа показалось знакомым. Костя заметил, что суетливый моложе остальных, примерно Волитариного возраста, и при этом одет богаче всех. Его фиолетовый доспех с золотым узором из перемежающихся в шахматном порядке бутонов и крестиков блестел, как только что натертый маслом. Красный с белым доспех брата Волитары выглядел красиво, но сильно попроще. При свете лампочки части доспеха казались матовыми, шершавыми, как будто брату Волитары слепили латы из глины, а потом покрасили. Но веселый дракон даже по сравнению с ним был одет во что-то обтерханное. В черное с красным папье-маше, которое дали расписать ученикам начальной школы.

Веселый дракон заметил движение суетливого в ответ на слова о любви и пошутил:

– Странно, Реконцилий, я только сейчас заметил, что ты отчасти рад тому, что происходит. Как-то ты все это воспринимаешь легкомысленно, видишь в этом куртуазное приключение. Или как там у вас, небоскребных, это сейчас называется. Извини, я перестал следить за модными словечками.

Суетливый дракон ничуть не обиделся – или умел сделать вид, что его не тронули колкости веселого товарища.

– Ты верно заметил, – охотно отозвался он. – Но я бы делить чувства на небоскребные, окраинные и приграничные не спешил.

– Я, что вы в нескольких поединках честь Волитары отстаивали, слышала, – обратилась к Реконцилию девушка-дракон. – Это правда есть?

– Вы, милая Амицития, как такое про меня могли подумать? – удивился суетливый дракон. – Я грубую силу не приемлю. Всем, что наша семья своим текстилем славится, известно. Кто-то просто глупые слухи распускает.

– Причем очень активно распускает! – поддержал веселый. – Даже до нашей глуши дошла история.

– И какая же история дошла? – поднял бровь Реконцилий.

– Да поговаривают, что ты одному из глав тайной полиции его же потроха скормил после того, как он про какую-то девушку сказал что-то такое не совсем красивое. И теперь ты по окрестностям мегаполиса шарашишься вовсе не потому, что не хочешь терять старые торговые связи семьи, а потому, что ты в розыске.

– Потроха! – закатил глаза Реконцилий. – Я скормил! Разногласия у нас с господином Виридисом возникли, я с этим не спорю. Но это на одном из предприятий моей матери происходило. Он, что мы отказываемся цены на сукно сбивать, огорчился, после чего он в расстроенных чувствах на какую-то из деталей заводского оборудования наткнулся. Да, он после этого скоропостижно помер, я этого скрывать не буду. Но моя вина тут в крайне малой пропорции содержится. Он в некотором смысле из неосторожности, а значит, отчасти добровольно это сделал.

– И еще трое с ним были. Тоже, говорят, товосеньки, – дополнил веселый.

– Двое, – уточнил Реконцилий. – Сплетники преувеличивать любят. Но я объяснить могу. Производство – это всегда место повышенного травматизма есть. Я бы полиции это в суде объяснил, но полиция в данный момент другими способами конфликт решить пытается. Я, что все вскорости разъяснится, считаю. И обвинения с меня будут сняты. Но тайная полиция пока меня действительно ищет. Однако…

Он замялся.

– Словом, я, что к Волитаре определенные чувства испытываю, скрывать не буду. Когда она пропала из виду, я, что она кем-то увлеклась, подозревал. Я себе невесть что напридумывал. И я даже сопернику, таковой если бы имелся, навредить собирался. И я радуюсь, и вы меня в этом упрекнуть можете.

Он замялся еще сильнее.

– Вы меня простите. Вы, дорогой Отиум…

Костя понял вдруг, что впервые слышит имя брата Волитары. Волитара называла его «брат», или «дорогой брат», либо (очень редко) «любезный брат», отец говорил ему «сынок», «неуч», «головорез».

– …вы старшим членом ветви вашей династии остались… – обратился к брату Волитары Реконцилий.

– Я, что вы руки Волитары просить намереваетесь, понимаю, – мягко остановил его Отиум. – Но вы таким же молодым, как она, являетесь. Ваше положение, Реконцилий… в общем и целом, я крайнюю признательность и симпатию к вам чувствую, но ваши родители против быть могут. Да и время сейчас сложностями полнится. – Он спохватился. – Это не отказ есть! Я просто за вас боюсь. Все мы, так или иначе, погибнуть можем. Да и вы в этой неразберихе более выгодную партию, которая вас и ваших родителей устроит, сумеете повстречать.

– Я не повстречаю! – уверенно сказал суетливый дракон. – Вы мне поверьте. Я все понимаю. Я, чтобы вы мое предложение Волитаре передали, прошу. Я через полтора часа вас покинуть вынужден буду. И я живым буду ли, даже не представляю и не в силах предсказать. Но я от того, что Волитара знает, что я ее люблю, спокойнее буду.

– В таком случае я ей ваши слова передам, – улыбнулся брат Волитары.

– Я вас благодарю, – улыбнулся в ответ Реконцилий и, спохватившись, вышел из кухни.

Он отсутствовал недолго, вернулся, улыбаясь еще шире и сообщил:

– Все в порядке есть! Она в стабильном состоянии находится, но она в данный момент под наркозом спит.

Брат Волитары не изменился в лице, но облегченно осел. Наверняка и на Костиной физиономии что-то шевельнулось, потому что веселый дракон первым делом обратил внимание именно на него.

– Пей давай чай, там кошачья трава, там мята. А то, вон, колотишься весь.

Все это время Костя сидел со сцепленными руками, которые он зажал коленями, а когда веселый дракон заметил, что Костю трясет, тот и сам понял, что чувствует, насколько ему холодно, но не снаружи, а изнутри. Он взял кружку и тут же расплескал кипяток себе на колени: руки ходили ходуном. Костя сунул ладони под мышки.

– Парень, ну ты даешь! – сказал веселый дракон. – И как ты нас собираешься побеждать, если ты после всего лишь одного уже так расчувствовался? Да и то не получилось, а ты переживаешь, что можно подумать, ты десяток ухлопал!

Веселый стал поить Костю, и Костины зубы стучали о край металлической кружки. Он отхлебывал горячий чай вперемешку со слезами, которые, каким-то образом минуя глаза, текли ему прямо в носоглотку.

– Обмен когда планируется? – спросил брат Волитары.

– Уже сегодня днем, – отозвался веселый дракон. – Только ты там такой – извини, конечно, но – не нужен.

– Почему? – не понял брат.

– Потому что я тут решаю, кому идти, а кому нет, и тебе пока заказано ходить на такие мероприятия, хотя бы несколько дней. Ты выглядишь получше оруженосца твоей сестры, но… не обманывай себя. Тебе бы передохнуть.

– Я не более чем остальные устал, – запротестовал брат Волитары.

Веселый дракон не стал спорить. Костя как раз допил чай, веселый дракон поставил кружку и подтолкнул Костю к выходу, а сам пошел следом. На пороге замер и сказал:

– Вам бы поспать, ребята. Когда еще придется. Я тоже собираюсь, только сначала свежим воздухом подышу. – Веселый ткнул Костю пальцем между лопатками: – Давай шевелись. Пойдем бошки проветрим. Нам всем это надо.

Рассвело достаточно, чтобы можно было разглядеть в статуе снаружи женскую фигуру, державшую в руках книгу. Костя подошел поближе, всматриваясь в название книги на каменной обложке. Веселый дракон не спешил за Костей, хотя и двигался следом. Веселый переворачивал листья носком латного сапога, из-за чего казалось, будто он лениво ищет грибы.

В некотором отдалении от женщины с книгой стояла еще одна статуя – собака с навостренными ушами. Оставив читающую женщину и приблизившись к псу, Костя вдруг понял, что против своей воли видит все, будто его, Кости, больше нет на свете. Вот так же бы светало, все ярче становилось бы пасмурное небо, стояла бы каменная собака, внимательно вглядывающаяся в деревья, слабый ветерок двигал бы клочья едва различимого тумана по сырым листикам и мокрой траве, горела бы печь на кухне, трещал бы огонек свечки, и все текло бы дальше. А его уже не было бы. И ничего бы не изменилось. И никто бы этого не заметил. А сейчас Костя продолжал жить словно после себя самого. Был чем-то похожим на привидение. Голос из-за спины заставил его вздрогнуть.

– Меня однажды поймали и приговорили к смерти. Должны были утром казнить, – сказал веселый дракон. – Но друзья выручили. Странное ощущение потом. Одно дело, когда в бою что-то происходит. Но когда тебе назначили час смерти и это отменилось… Мало кому, честно говоря, можно объяснить это ощущение.

Костя покосился на дракона через плечо, не выдержал честного пытливого взгляда и потупился.

– А ты ведь сам себя к этому готовил. Сам себе назначил день смерти. Даже не представляю, каково это, – сказал веселый дракон задумчиво.

Костя сделал вид, что его заинтересовали частично покрытые мхом иероглифы на табличке, прикрепленной к постаменту статуи.

– Ладно, – вздохнул Костин собеседник. – Погуляй пока, только чтобы тебя в окно было видно, далеко не уходи.

Когда дракон удалился, Костя просто сел на землю, привалившись спиной к постаменту, и закрыл глаза. Голова у него кружилась, как во время падения с Волитарой. От памятника пахло плесенью и сырой штукатуркой, как в тенистом углу двора дома в городе, где он жил до войны. Тишины становилось все меньше, лесные птицы постепенно просыпались и начинали редкую перекличку; слышно было, что где-то рядом перекатывается через камни ручей, поодаль можно было различить негромкую беседу, прерываемую смехом. Ближе к дому то и дело раздавался звук топора, раскалывающего поленья.

Волны чудовищного стыда перед Волитарой раз за разом накрывали Костю и мешали сидеть спокойно. Он буквально чувствовал, как начинает гореть лицо, когда вспоминал, насколько подло поступил с девушкой-драконом, которая ему очень доверяла. Да, ее тренировки мало отличались от дрессировки, но между ними находилось время и для дурацкой болтовни, когда они выясняли, как жили до знакомства друг с другом. Например, Костя удивился, что Волитара не посещала школу, а училась дома. Он не понимал, как можно заставить себя сесть за уроки, если нет никаких отметок в дневнике. Костя узнал, что отец Волитары построже любого завуча следил за тем, как учатся его дети. Даже мама Кости, сама учительница, и то относилась к его отметкам спокойнее. Волитара удивлялась, что Костя, в бытность свою городским, жил дома с семьей. Она думала, что люди существуют в армейских училищах, что только и делают, что готовятся к очередной войне, рады полечь костьми ради своих кремлевских правителей, и только поэтому победить человечество непросто. Оба они с радостью обнаружили, что читали некоторые одинаковые книги, просто Волитара – в оригинале, а Костя – переведенные. «Трех мушкетеров», «Алую ленту», «60 000 морских миль под водой». Волитара узнала, что человеческие девчонки боятся мышей, тогда как у нее самой даже просто от слова «мышь» хищно расширялись зрачки. Костя признался Волитаре, что боится прививок, а драконам, наверно, не ставят уколов, потому что их шкуру вряд ли легко проколоть. «Уколы драконам тоже колют, – объяснила Волитара. – Место для укола для этого кусочком льда охлаждают. Мы на холоде мягкими становимся».

И вот такую, всю более крепнущую дружбу он и разрушил, невероятно подло ударив в спину, да еще и прямо в небе, когда она несла его на себе.

Косте приходилось отгонять эти мысли другими: что Волитара считала его вещью, питомцем, что во всех остальных людях она видела отвратительных животных, которых нужно уничтожить поголовно, иначе сами драконы вымрут. И ведь в чем-то оказалась права. Единственный человек, которого она знала, на самом деле задумал ее убить и даже попытался осуществить задуманное. Костя поступил правильно и неправильно одновременно. Положение, в какое он угодил, было похоже на неразрешимую задачу, и подглядеть верный ответ на последних страницах учебника не представлялось никакой возможности. Оставалось, наверно, радоваться, что все разрешилось более-менее благополучно, однако никакой радости Костя что-то не чувствовал, а ощущал только невероятную усталость, от которой нельзя было избавиться. Не существовало такого отдыха. Голова сама не хотела отдыхать, а крутила и крутила одни и те же мысли.

Среди лесного шума и звуков пробуждающегося драконьего поместья Костя услышал размеренные шаги; он открыл глаза, не желая притворяться спящим, и увидел незнакомца, одетого не в доспех, а в обычный костюм, навроде тех, в которых ходили по школе учителя-мужчины. Шляпа на голове незнакомого дракона сидела чуть набекрень, напяленная как попало, он курил сигарету, не имел рыцарской выправки, и Костя поймал себя на том, что с первого взгляда определил в идущем к нему дракона без родословной.

Наверняка рыцарское воспитание что-то изменило и в Костином внешнем виде, в том, как он держался, даже будучи помятым и усталым. В голосе подошедшего дракона звучало что-то похожее на робость:

– Ну… молодой человек, ты как себя чувствуешь? Голова не болит? Тебя не тошнит? Ничего не беспокоит?

«Доктор», – догадался Костя и помотал головой. Врач смотрел недоверчиво, и его можно было понять: из прорех в Костином доспехе, образовавшихся при падении, торчали уже покрывшиеся коростами локти и колени. Костя не смотрелся в зеркало, как-то не до этого было, но одна половина лица горела, будто по ней шаркнули мелкой теркой, а ухо, по которому пришелся удар Волитариного брата, по ощущениям опухло, внутри него что-то по-комариному звенело, и этот звон передавался всей голове. На пальцах не осталось ни одного неободранного сустава. Со стороны видок был тот еще. Впрочем, эти раны не могли сравниться ни с тем, что Костя устроил Волитаре, ни с моральными его страданиями.

– Ты все же, пожалуйста, поднимись, – попросил врач. – Ты подыши глубоко. Ты, когда дышишь, боли не чувствуешь? Ты за пальцем последи. Ага. Вообще, это удивительно есть.

Изумило доктора, что, когда он попросил Костю посмотреть на палец, а затем притворился, что тычет пациенту пальцем в лицо, Костя уклонился, а рука его дернулась, ища кобуру или рукоять сабли.

– Я, пока издали тебя видел, все на то, что ты дракон, заляпанный человеческой кровью, есть, поставил бы, – объяснил врач. – То, что я ошибся, меня удивляет.

– А вы много людей встречали? – спросил Костя.

– Это в последний год чаще, чем бы я хотел, происходит, – признался доктор. – Я так скажу: людей мне за эти несколько месяцев больше попалось, чем я за эту же пору по-настоящему взрослых пациентов встретил.

Заметив недоуменное лицо Кости, он показал в сторону дома и подмигнул:

– Ты ребенком являешься, но и здешние господа рыцари в плане умственного развития от тебя не далеко ушли. Да рыцари тебя не слишком и по годам обогнали. Если мы хозяина этого места за пример возьмем и мы популярные приключенческие книжки с его поведением сопоставим, то мы, что он герою «Великолепного шпиона» подражает, увидим.

Костя рассмеялся тому, насколько точно попал доктор.

– О, так ты тоже эту чушь читал? – улыбнулся дракон.

Да, на книжных полках замка, помимо тяжелых томов с золотыми обрезами, Косте попадались и журнальчики с цветными обложками, на которых был изображен один и тот же мускулистый громила с суровым взглядом и широкой улыбкой. В этих тоненьких книжках были напечатаны повести про дракона Аркадия (те выпуски, где он получил человеческое имя, отсутствовали, но читать это не мешало). У Аркадия была команда лихих бойцов, они постоянно обменивались шутками, всегда побеждали, лучше всех шутил и непобедимее всех был именно Аркадий. В основном команда «Великолепного шпиона» разоблачала заговоры против правительства, неизменно организуемые человеческими, а точнее, большевистскими прихвостнями, а то и самими людьми. Аркадий великолепно владел людским наречием и поэтому легко втирался в доверие врагам. Читать это было невероятно увлекательно, однако, если бы доктор спросил сейчас, что запомнилось больше всего, какая из историй оказалась самой интересной, Костя не смог бы ответить не только на этот вопрос, но и вообще не сумел бы пересказать ни одного сюжета оттуда.

– Я тебя не только осмотреть пришел, – сказал врач. – Мне наказано было, чтобы я после диагностики тебя на завтрак привел.

– Я есть не хочу, – ответил Костя. – Я бы еще тут посидеть хотел.

– Завтрак тебе требуется, – настоял дракон. – Мы, когда ты в следующий раз поешь, не знаем.

К счастью, драконов в столовой не стали баловать зрелищем человека, поедающего овсянку, а опять была кухня, и брат Волитары, привыкший к тому, что кто-то драконоподобный поедает растительную пищу, спокойно сидел с девушкой-драконом, делая вид, что не обращает внимания на Костю. Из всего немясного драконы уважали только сладости в незначительных количествах. Рядом с кашей Костя увидел четвертушку плитки шоколада, выделенную ему из чьих-то щедрот, и отказываться не стал.

Брат Волитары и девушка-дракон продолжали начатый без Кости разговор.

– Кто-то убивает, даже не чувствуя ненависти, а кто-то должен убить, ведь симпатия его столь сильна, что он может себя потерять, – говорил брат Волитары.

– Оба примера образцами абсолютных диких поступков являются, и они оба нас одинаково ужасать должны, – возражала девушка-дракон.

– Они должны, но они одинаково ли ужасают, особенно если мы, что все более-менее разрешилось, в расчет возьмем? – сказал брат Волитары. – Я именно так на это смотрю.

– Я это следствием непрекращающейся вражды считаю, – сказала девушка. – Но причина вовсе не в разнице видов кроется. Проблема, если непроходимый забор между нашими землями поставить, вряд ли исчезнет.

– Она не исчезнет, но она уменьшится, – упорствовал брат Волитары. – Силы, что мы на страх условного ледникового периода растрачиваем, когда мы пытаемся людей уничтожить, мы могли бы на поиски разрешения этой проблемы тратить.

Костя слушал краем уха, и драконы, болтающие о каких-то фантастических проблемах, даже ему, десятилетнему, казались немного детьми, мечтающими о волшебной палочке, о том, чтобы встретить волшебника, который подарит три желания. Но все же он чувствовал облегчение, что драконы обсуждают ерунду, а, например, не заняты похоронами Волитары.

А когда Костя и вовсе вырос в Константина, то если и возвращался к последнему дню своего драконьего детства, то каждый раз думал, насколько был прав доктор.

Со дня обмена ему изредка стали сниться два сна вроде бы и про одно и то же, но один был кошмаром, который заставлял его просыпаться с зубовным скрежетом, а второй он сразу угадывал как сон и старался удержать подольше, боясь неосторожно проснуться.

Кошмар был про то, что Волитара умерла после того, как Костя ударил ее стилетом. В этом сне Костя все так же оставался жив, и брат Волитары смотрел на него тем же непонятным взглядом, в котором и жалость тоже пряталась среди других эмоций, но ничего нельзя было поправить, и Волитара присутствовала, вопреки собственной смерти. Говорила, что все в порядке, от чего внутри Константина все скручивалось и переворачивалось от еще большего горя.

В хорошем сне Костя вообще не бил Волитару стилетом, а все разрешилось как-то само собой. И она как будто прилетала к Косте в город, сидела у них на кухне, разговаривала с мамой, папой. Рассказывала, как Костя жил у них в замке.

Так или иначе, а оба этих сна дарили утешение. Когда Константин очухивался от кошмара, то радовался, что этот ужасный бред все же не сбылся наяву. А после доброго сна Костя просыпался с мыслью: «До чего же хорошо, что она на самом деле жива».