Он хочет прикоснуться к ней в эту минуту, взять её за руку, сжать их и сказать, что она не одна. Вместо этого он делает ещё глоток чая и вдумчиво кивает.

— Но боже, какой очаровательный хозяин, — говорит она. — Простите весь этот мрак и уныние, не так ли? Я ужасна: горюю в своём лесном домике и братаюсь с мертвецами, словно жалкая старая дева из старинной сказки — как невыносимо мрачно!

Марк думает о Брук и Сполдинге. Вернулись ли они уже в шале и не обнаружили ли его отсутствие? Наверное, нет — он ушёл... Как давно он ушёл? Будто время здесь больше не существует. И это вполне устраивает. Он указывает на постер. — Вы певица?

— Боже, что вы, дорогой. — Она машет свободной рукой, будто разгоняя дурные запахи. — Я иногда выступала в дрэг-шоу просто для удовольствия. И, Господи, это было удовольствие.

— Уверен, вы были очень хороши.

— Вы добры.

Он отвечает её недавним подмигиванием. — Бывают моменты.

— Ха! — она одобрительно лает.

Смеяться приятно. Он смеялся, не так ли?

— Чем вы занимаетесь? — спрашивает Уилма, а потом, поняв, что он не совсем уловил смысл, добавляет: — В смысле работы?

— Сейчас я в отпуске по болезни, но управляю магазином канцелярских товаров.

Она обдумывает это. — Это ведь не то, кто вы есть на самом деле?

— Нет.

— Какими были ваши мечты?

За окном усиливается ветер. Домик поскрипывает.

— Стать писателем, но это прошло.

— А что пришло вместо?

Крики... ужас... кровь...

— Ничего, — говорит он. — Это не важно, я —

— Понимаю, что мы только что познакомились — и, может быть, больше никогда не увидимся, — но говорить здесь можно. Здесь с вами безопасно, вы понимаете? Здесь, у нас с Тиббсом, вы среди друзей. — Она наклоняется вперёд и похлопывает его по руке. — Вы среди друзей.

— С моей женой и со мной произошло кое-что ужасное, — признаётся он. Слова освобождают его, пусть и ненадолго, и он принимает это облегчение. — С тех пор у меня в голове снятся сны, которых я не понимаю. Что-то происходит, что-то невозможное.

— Я видела невозможное. Прикасалась к нему. Такого не бывает. — Уилма аккуратно ставит чашку с блюдцем на стол. — Многое в жизни — миф, Марк, сказка, полная чудес и красоты, ужаса и страха, любви и ненависти, боли и страдания, зависти и жадности, сострадания и жертвы. То, что мы потеряли, то, что мы забыли, — это то, что иногда сказки правдивы. Судьба привела вас ко мне, чтобы мы разделили именно этот миг и извлекли из него то, что хотим, то, что обязаны. К тому же сказка не может обойтись без феи, не правда ли?

Марк не может вспомнить, когда в последний раз так улыбался. Это ощущается восхитительно чужим. — Может быть, вы моя Добрая Фея.

— Ближе к этому в этой жизни вам, пожалуй, не подобраться, дорогой.

В домике и без того темновато, но снаружи свет изменился. Мир вдруг потемнел — слишком сильно для столь раннего часа. Может, свежие грозовые тучи набежали и заслонили солнце, погружая домик в более длинные, более глубокие тени. Мистер Тиббс поднимает голову, смотрит на окна — проверяет, не стоит ли за этим чего большего, — а затем останавливает взгляд на Марке.

Ты тоже их слышишь, не правда ли?

Марк чувствует, как кивает, — вспоминает паука, плетущего паутину в его больничной палате.

Они прямо за дверью.

Затылок обдаёт дрожью, и острая боль вонзается в висок, а потом стекает вниз в челюсть.

Не впускайте их.

Страх стал его богом. Он смотрит в пол — в поклонении.

Со смиренным вздохом кот снова принимается умываться.

— Расскажите мне о своих снах, — говорит Уилма.

— Есть один старый фермерский дом. — Марк сглатывает, понимая, что говорит об этом впервые. Неужели он здесь именно для этого, как она и предположила? Руки затекли. — Он зовёт меня, тянет к себе по какой-то причине. У меня с ним странная связь — почти духовная. Поначалу дом кажется заброшенным. Но это не так. Там живёт кто-то... что-то.

Уилма кладёт подбородок на ладонь. — Здесь довольно много сельскохозяйственных угодий, — говорит она. — Много старых фермерских домов — одни ещё работают, другие заброшены давным-давно. Вы узнали бы эту местность, если бы снова увидели её?

Он наконец отводит взгляд от пола. — Это просто сон.

— Вы уверены?

Он проводит покалывающей рукой по голове. Кожа головы начинает потеть.

— Вы боитесь этого места? — настаивает она.

— Это как-то связано со всем остальным. С теми вещами, которые у меня в голове с той ночи, когда Брук и я... с той ночи.

— Что за вещи, дорогой?

— Голоса. Ощущения. Послания от...

— От кого? От чего?

— Не знаю.

Она помолчала. — Вы сказали, что с вами и вашей женой случилось кое-что ужасное.

Он кивает.

— И это вызвало в вас эти изменения?

— Да.

— Кое-что о насилии я знаю. Крис умер в одиночестве на городской улице. Мой брат умер у меня на руках в холодном и тёмном месте, в ужасном маленьком пространстве нашего собственного личного ада. Насилие меняет нас. Оно убивает в нас вещи — драгоценные вещи. Но иногда оно пробуждает их тоже. Может быть, оно что-то пробудило в вас.

— Что, например? Безумие?

— Ницше однажды сказал: «Всегда есть немного безумия в любви. Но всегда есть также немного разума в безумии».

— Это не имеет ничего общего с любовью.

— Это имеет ко всему общего с любовью. Любовь связывает и освобождает нас, проклинает и спасает разом. И когда случаются такие ужасные вещи, у нас остаётся только любовь — даже если это просто концепция любви, надежда на любовь, воспоминание о любви. Я вижу, как вы взволнованы, Марк, как вы мучаетесь тем, что произошло, и хотя подробностей я не знаю, я понимаю — поверьте мне. Те вещи у вас в голове — может, не стоит бороться с ними так упорно. Может, стоит позволить им говорить с вами и послушать, что они хотят сказать.

— А что, если они лгут?

Она тепло улыбается. — А что, если нет?

На фоне безупречного фона льда и снега в голове Марка проносятся видения кроваво-красных роз с острыми шипами вместо колючек. — Я думаю, это что-то злое, — говорит он ей.

— Вполне возможно. — Уилма царапает щёку ногтем, выкрашенным в красный цвет роз. — Но зло, в лучшем случае, — трудное определение, более применимое к сфере религии, нежели психологии.

Марк смотрит на неё, наполовину ожидая увидеть вместо неё доктора Берри.

— Те мужчины, что напали на Криса, были злыми? — спрашивает она. — А те, кто причинил вред вам? А мой отец? Может быть. Всё это холодно и одиноко, но это зло — или просто первобытная часть человеческой природы, которую мы коллективно никогда не надеемся превзойти?

— Это вопрос выживания.

— Согласна. Но помните: выживание — беспощадно жестокое предприятие.

— Неспровоцированная агрессия — не выживание. Защита от неё — выживание.

— Но можно привести аргумент, что зло тоже просто пытается выжить. — Она берёт ещё одно печенье с подноса, почти кусает его, но потом передумывает. — Смысл в том, что всё, что пытается общаться с вами, может быть злым или божественным. Но в конечном счёте, если это ваша судьба, необходимый и неизбежный путь, предначертанный роком, — разве это важно?

Обращайте внимание на то, что вам предстоит скоро увидеть.

Мистер Тиббс быстро косится в сторону Марка, сворачивается калачиком и начинает мурлыкать.

— Интересно, что та книга, которую я читаю, перекликается с нашим разговором. — Уилма подхватывает книгу в мягкой обложке с журнального столика и спрашивает: — Вы читали Камю?

— Не очень много. В старшей школе читал «Постороннего».

— Как уместно. — Она кладёт книгу на колени. — Вы знакомы с мифом о Сизифе?

Он роется в памяти. — Это тот, кто должен был катить камень в гору в течение всей вечности?

Она кивает. — Сизиф был проклят богами в подземный мир, где был осуждён катить камень — по существу, валун — на склон горы до самой вершины. Достигнув её, камень скатывался обратно, и Сизиф был вынужден начинать снова. Изнурительный труд был его наказанием — бессмысленный, безнадёжный и повторяющийся. Он был проклят за то, что бравировал страстной любовью к жизни, ненавидел смерть и похитил тайны богов. Это, конечно, восхитительная метафора тщетности жизни, борьбы и пытки разума, тела и души, которая так часто кажется лишённой смысла. Но Камю интересовало не восхождение Сизифа, а именно его спуск. Он пишет, что самое захватывающее в этой истории — когда камень скатывается к подножию горы и Сизиф идёт вниз следом, чтобы начать всё сначала. Ибо именно в этом спуске — когда он погружается всё глубже в подземный мир и тьму, к которым боги прикрепили его цепями, — Сизиф сознательно осмысляет свой ад, осознаёт его последствия и продолжает идти. И именно тогда, предполагает Камю, Сизиф побеждает свой приговор. Камю изображает Сизифа человеком, для которого мука вечна. Но также — человеком, который через неизменную пытку стал лучше и сильнее камня. В этом смысле Сизиф возвышается над ужасами своего существования и становится своего рода героем. В своём торжестве над камнем — даже будучи по-прежнему прикованным к тому, чтобы снова и снова катить его в гору, — Сизиф вырывает свою судьбу из рук богов и возвращает её в свои собственные. Не надо бунтовать против камня. Надо обнять его и бросить вызов пытке, и в этом презрении к своей судьбе — доброй или злой — в конечном счёте стать  камнем. В этот момент камень побеждён, и человек, в самом истинном смысле слова, свободен. Как Камю столь красноречиво написал: « Нет такой судьбы, которую не преодолело бы презрение ».

Страх поднимается...

Слушайте то, что вам предстоит скоро услышать.

Марк вспоминает эти слова. Готов поклясться: он слышал их однажды — произнесёнными мужчиной в аллее. И как тогда, они вызывают что-то из глубины внутри него — нечто иначе дремлющее. — Я знаю эту цитату, — говорит он, сердце учащается. — Я... я знаю её.

— Синхронность снова в деле, — говорит Уилма.

Он отвечает алгоритмом томления — мучительным голодом по пониманию в лабиринте скрытых и нечестивых конфигураций, уравнений и возможностей. В далёких мирах рушатся древние храмы; обломки падают сквозь его истерзанный разум, точно дождь из толчёного стекла. И всё это время укутанные в саваны фигуры из его снов безмолвно и неподвижно наблюдают с бдительными глазами проклятых. Укрытия не будет, не будет и убежища. Не теперь. Он понимает это сейчас. Его путь предопределён. Возможно, так было всегда.

Как Сизиф, у него мало надежды на спасение — лишь возможное торжество просветления. Он воображает себя в свободном падении, плавно спирально уходящим в глубокую воду; киты поют ему, пока он скользит к ржавым, поросшим ракушками воротам подземного мира.

— Ты знал, что твой брат умрёт? — внезапно спрашивает Марк.

— Да. Он положил голову мне на колени, и я сказала, что можно спать.

— Ты боялась?

— Да. Но его страхи к тому времени уже ушли.

— Зачем маленькому мальчику умирать так?

— Зачем кому-либо из нас страдать? Потому что Бог — жестокий и не любящий монстр, или именно через такие вещи мы достигаем истинного просветления? — Она пожимает плечами. — У нас всех есть роли в этой жизни, дорогой. У всех нас есть цель. И, как и в жизни, эти роли есть у нас в смерти. Они не всегда те, на которые мы надеялись или которые выбрали бы, — но таких вещей нам не решать. Или, быть может, решать. Быть может, мы сами выбрали свои судьбы ради некоей высшей цели, которую пока не можем вспомнить. Одни приходят, чтобы страдать, одни — чтобы просвещать, одни — чтобы вести, одни — чтобы следовать. Все приходят, чтобы умереть. И правильно — бороться, сражаться за свою жизнь. Стремление к выживанию естественно почти для всего живого. Но так же естественна и смерть. Освобождение. Сдача. В конце концов, можно спать.

Далёкие воспоминания зовут его, отрывки неспокойных морских вод...

— Послушайте, я не мудрец, — признаётся Уилма, — никакая не добрая фея. Но вот что я знаю. Независимо от того, какую мифологию исповедовать, общая нить, проходящая через большинство из них, такова: давным-давно началась эпоха Человека, Земля стала нашей. С тех пор боги ждут, зная: однажды мы совершим необходимые промахи, которые позволят им забрать всё обратно. В наши чернейшие моменты, Марк, именно тогда они вырвут её, если мы не ухватимся крепче. Потому что в те моменты умирает наша человечность. Но только если мы позволим.

Хруст кости... брызги крови... крики агонии...

Он не будет покорно соскальзывать в безумие. Не сейчас. Если эта одержимость и возьмёт его, то не без борьбы. Он уйдёт с боем.

— Ну, вот нечто неожиданное. — Уилма встаёт с кресла, идёт к окну и отдёргивает штору, чтобы впустить больше света. Пошёл снег. — Странно: небо потемнело — я думала, будет ещё один дождь. Для снега в этих краях ещё рановато. — Она оборачивается от окна. — Ещё чаю?

— Мне пора возвращаться.

— Наверное, лучше. Неизвестно, насколько плохим это станет. Мой мобильный в сумке. — Она направляется обратно в кухню. — Вы можете воспользоваться им, чтобы позвонить жене и —

— Я найду дорогу. — Марк достаёт пальто с подлокотника дивана.

— Уверены?

Он протягивает ей руку. Она принимает её. — Спасибо, — говорит он, — за всё.