— Ну что вы, это вы скрасили мне компанию.

Они держатся за руки и смотрят в глаза друг другу несколько секунд, прежде чем отпускают. В эту минуту эта женщина — бывший мальчик, — одна в своём лесном домике с кошкой и воспоминаниями, с призраками возлюбленных и братьев и потускневшими снами богов, тонущих в полусне страждущих, — кажется чем-то большим, чем просто человек. И всё же именно её человечность делает её реальной, настоящей, а не воображаемой. Как и он, она — в равной мере плоть, кровь и кость, как и дух, загадка и миф.

В ближайшей дровяной печи полено оседает с треском и шипением.

Огонь смещается, разгорается ярче.

Уилма провожает Марка до двери, открывает её и смотрит на снег, падающий между деревьями. Холодный ветер врывается внутрь, но она, кажется, не замечает. — Надеюсь, вы найдёте нужные ответы, и надеюсь, они подарят вам покой. — Она улыбается — с лёгкой лукавой радостью. — Ганс Христиан Андерсен сказал: «Жизнь каждого человека — это сказка, написанная пальцами Бога». Может, он был прав, а может, и нет. В любом случае просто помните: какими бы чарующими они ни были — в сказках леса всегда тёмные.

Семь

Марк движется меж деревьев в поисках тропы обратно к шале. Дымные клубы дыхания вырываются из ноздрей и рта, смешиваясь с кружением снежинок и образуя странное облако вокруг его головы. Точно нимб,  думает он, нимб из замёрзших, ослепительно тонких крохотных лезвий.

— Не давайте им вас провести, — всегда говорил ему Арчи, его сосед по больничной палате. Коренастый мужчина средних лет, шаркавший в пижаме и стоптанных тапочках и беспрестанно черкавший в потрёпанной записной книжке, которую никогда не выпускал из виду, он часами просиживал на краю кровати, уставившись в пространство, с нахмуренным лбом и беззвучно шевелящимися губами. Он без конца проводил рукой по лысой голове и пространно рассуждал о многочисленных заговорах, которые, он был уверен, постоянно плетутся против человечества. — Они ходят и открывают двери, не зная, что на той стороне, видите ли? И потом заставляют нас нестись через них, видите ли? Я знаю, потому что сам когда-то открывал те двери. Теперь я просто подопытная крыса, как и все вы, бедные простаки.

По слухам в отделении, Арчи когда-то был успешным инженером-электриком в одном из ведущих университетов страны и специализировался на изучении и применении электромагнетизма, который он описывал как «наряду с гравитацией — наиважнейшую и мощнейшую силу во вселенной».

Марк до сих пор не уверен, есть ли в этом что-то правдивое об Арчи, но нет никаких сомнений: это человек, для которого линия между безумием и блеском тоньше папиросной бумаги. В любом случае всем было известно: Арчи — постоянный. Он был госпитализирован с начала восьмидесятых. Он больше никогда не выйдет домой. И сам это знал.

Торопясь по холодному лесу, Марк вспоминает одно утро, когда раздавали таблетки. Арчи изучал пилюли в маленьком бумажном стаканчике — как всегда, — а потом, прежде чем запрокинуть их, безнадёжно улыбнулся Марку и проглотил. — Химический апокалипсис, — прошептал он. — Вот что это такое, видите ли? Все эти таблетки и порошки, и уколы, и жидкости на каждом телеканале, на каждой странице журнала, на каждом щите, в каждой домашней аптечке, заполняющие шкафы каждой больницы, — вот как они это делают. Никаких танков на улицах, никакого военного положения, тюремных лагерей, никаких вторжений пришельцев на металлических кораблях. Просто химический апокалипсис, дружище, — вот что это. Он уже начался, видите ли? Они заберут всё у нас, пока мы одурманены, жирны, ленивы, самодовольны и невежественны. И знаете, почему им это сойдёт с рук? Потому что мы сами им это отдадим, видите ли? Мы думаем, что умны, стоим выше всего этого, слишком осведомлены и сообразительны, чтобы беспокоиться о такой чепухе. Подумайте ещё раз. Мир засыпает. И именно тогда они проникают в наши головы и крадут всё, прежде чем мы успеваем заметить пропажу. Как и здесь — кто знает, что они делают с нами, пока мы спим? Мы павшие, видите ли? Это всё испытание — эксперимент, пошедший не так.

Даже сейчас — а может, особенно сейчас — Марк не может не задаться вопросом: а вдруг этот безумный чёрт был прав? В конце концов, вот он — заблудился в лесу, и уже начинается шёпот: голоса напоминают, что стоит вернуться в шале и принять пару таблеток — и всё стало бы намного лучше. Он был бы спокоен и расслаблен, и, хотя вся эта неразбериха не исчезла бы полностью, он, по крайней мере, уже не был бы так озабочен ею. Разве ты не хочешь покоя? Разве ты не хочешь, чтобы твой разум успокоился и перестал бороться с тобой?

— Наш разум нередко подобен бурям, — говорила ему однажды доктор Берри. — И лжецам.

Сосредоточься,  говорит он себе. Сосредоточься на здесь и сейчас, на том, что прямо перед тобой.  Но чем сильнее Марк концентрируется на окружающем, тем больше лес выглядит одинаково. Становится всё труднее разобраться, где он находится и где был — или не был. Лабиринт деревьев кажется бесконечным. Но за звуками его тяжёлого дыхания — такая тишина, пустота и голость. Он останавливается и смотрит вверх сквозь вихрь снежинок.

В зловещем есть нечто неоспоримо прекрасное.

Острые чёрные верхушки деревьев вонзаются в грифельное небо, и пока его взгляд медленно скользит вдоль горизонта, что-то неестественное на линии деревьев на расстоянии примерно пятидесяти-шестидесяти ярдов привлекает его внимание. Старый потрёпанный крест на крыше, торчащий над деревьями. — Церковь, — шепчет он.

Не понимая, почему чувствует к ней такое притяжение, Марк всё же спешит сквозь лес с новообретённой целеустремлённостью, не теряя крест из виду, пока пробирается по неровной местности. Через несколько мгновений он понимает: расстояние оказалось больше, чем ему поначалу показалось. Невзирая на это, он продолжает, пока не выходит на поляну. Обильно вспотевший, несмотря на падающую температуру, он спотыкается на открытом пространстве, задыхаясь.

Перед ним стоит старая и явно давно заброшенная церковь. Белая краска выцвела и облупилась; строение, заброшенное и отданное на разорение времени и стихий, прогнило и пришло в упадок настолько, что, кажется, достаточно одного хорошего порыва ветра, чтобы оно рухнуло. Перед церковью — то, что, похоже, когда-то было небольшой парковкой, но лес медленно отвоевал её обратно, оставив лишь намёк на то, что здесь было. Слева от церкви остатки узкой извилистой дороги исчезают под кронами деревьев. Когда-то она была (и очевидно остаётся) единственным въездом и выездом отсюда на машине. И самое главное — это даёт ему путь к отступлению: в конечном счёте дорога должна привести к чему-то более похожему на цивилизацию.

Точно движимый невидимыми силами, ветер усиливается и целенаправленно проносится сквозь поляну, через церковь и дальше в лес. Послушные ветви качаются и скачут по его команде, и Марк чувствует, как щёки деревенеют и стягиваются. Щурясь сквозь снег, он осторожно приближается к церкви. Под ветром — другие звуки, в ветре, — он уверен. Далёкие приглушённые шёпоты зовут его, и едва слышный хрип хлюпающего дыхания булькает — почти неразличимый, но такой же реальный, как ветер, его скрывающий.

Порывы постепенно стихают, и лес возвращается в тишину.

Сквозь выбитый парадный проём церкви Марк почти слышит призраков прихожан, поющих гимны: прекрасный хор небесных голосов, дрейфующий эхом по лесу. Just a Closer Walk with Thee,  думает он.

Он подходит к тому, что осталось от ступеней, и пытается вспомнить слова. Just a closer walk with Thee...

Хрип становится громче — к нему добавляется низкий стонущий звук.

Grant it, Jesus, is my plea...

Марк взбирается на широкие ступени. Разросшийся сорняк пересекает площадку и продолжается внутрь, — тысячи змей, переплетённых одна с другой в живое покрывало, хрустящее под ногами.

Daily walking close to Thee... Let it be, dear Lord, let it be...

Ещё один стон — громче, сочащийся из церкви. Булькающий и баритональный, это дребезжание лёгких и груди человека, близкого к смерти.

I am weak but Thou art strong... Jesus, keep me from all wrong...

И всё же, когда Марк движется сквозь разбитый проём в тёмную сырую церковь, он знает: в нём есть нечто, несомненно, женственное.

I'll be satisfied as long as I walk... let me walk close to Thee...

Внутри старые деревянные скамьи тянутся по обе стороны прохода, ведущего к остаткам алтаря и огромному витражному окну, занимающему почти всю заднюю стену за ним.

Through this world of toil and snares, if I falter Lord, who cares?

Замысловатая паутина свисает из угловых сводов, и он понимает: за ним наблюдают их создатели. Кроме невидимых, это место давно забыто. Ни один человек не ступал в это здание уже довольно долго, думает он, — по крайней мере ни один человек.

Who with me my burden shares?

Частично сгнившие половые доски скрипят под весом Марка, когда он продвигается дальше. Свет меняется, смещается к более тёмным оттенкам среди потоков света, прорывающихся сквозь дыры и прорехи в строении. И в глубине, сквозь остатки витражного окна, свет фильтруется через разноцветные стёкла, окутывая алтарь и прилегающую зону призрачными синими и красными оттенками, кажущимися чуть более яркими, чем всё, что он видел раньше.

None but Thee dear Lord... none but Thee...

Он останавливается, чувствует, как колени дрожат, а ладони покрываются потом. Там, в дальнем углу, слева от алтаря, сидит фигура, задрапированная в тёмный саван с капюшоном.

When my feeble life is over, time for me will be no more...

Хрип усиливается, и фигура шевелится — как будто только теперь осознавая присутствие Марка.

Guide me gently, safely over to Thy kingdom shore...

Марк дрожит одновременно от холода и страха, наблюдает за фигурой, когда её голова медленно поднимается, капюшон сдвигается и частично падает — открывая изрытое морщинами лицо невозможно древней старухи. Клочки белых волос торчат по бокам капюшона, и она стягивает саван вокруг себя артритными, пятнистыми руками — пальцы скрюченные и скрученные, словно сломанные, ногти бледные и бескровные.

... To Thy shore...

Но именно глаза старухи не отпускают его. Покрытые плёнкой густых молочных катаракт, они кажутся совершенно белыми — будто всё остальное соскоблили.

Тонкие потрескавшиеся губы размыкаются, открывая беззубый рот с чёрными гнилыми дёснами. Голова её вдруг поворачивается в сторону Марка, и она нюхает воздух обвисшим крючковатым носом. Булькающим голосом она говорит: — Чую тебя.

Он замечает большой деревянный крест, некогда прибитый к стене, а теперь лежащий на полу неподалёку от неё. Он испачкан чем-то похожим на очень тёмную кровь. — Кто вы? — спрашивает Марк.

— Урд. — Из неё вырывается глубокий стон. Медленно стон переходит в смех — злобный, безжалостный смех мясника. Мясника не плоти, но душ. — Чем дальше ты думаешь, что ушёл от нас, тем ближе ты становишься.

Всё его существо говорит ему: беги. Но он остаётся там, где стоит, — зачарованный. — Чего вы хотите от меня?

— Такой нечестивый, — говорит она, облизывая губы болезненно-серым языком.

Из теней к нему доносятся шёпоты. Крошечные плетельщики сетей пытаются помочь ему. Но их послания остаются чуть за пределами досягаемости. Марк хочет закрыть глаза, но знает: если сделает это, кровь будет ждать. — Я сплю?

— Конечно, — булькает она. — Подойди ближе, и я покажу тебе.

Марк делает шаг назад.

— Ты чувствуешь вкус? Это в крови. — Женщина медленно поднимает руки вверх и разводит их в стороны, будто призывая высшую силу. — Ты чувствуешь вкус своей судьбы?

Что-то скверное и мерзкое вытекает из-под женщины, расплываясь медленно растущей бурой лужей нечистот по полу. Довольная, она улыбается, и большой жук в панцире выбирается у неё изо рта, снуёт по подбородку и падает вниз.

Он ударяется о пол с щелчком, и желудок Марка переворачивается; кислый вкус частично переваренного чая и печенья поднимается в горло. Жук удирает мимо алтаря и россыпи потрёпанных и испачканных кровью куколок вуду у его основания. Наспех сшитые и набросанные в центр меловой окружности неразборчивых символов, они утыканы булавками и увешаны перьями и отрезанными лапками зарезанных кур. Рядом перевёрнутые бутылки лежат пустые и разбитые — таинственные зелья, которые они когда-то содержали, столь же забыты, как и молитвы тех, кто поклонялся в этих стенах так давно, и тех, кто пришёл после — осквернять или, возможно, очищать.

— Иггдрасиль, — кудахчет ведьма. — Он умирает. Он нуждается в тебе, Жертвенная Душа.

Прикрыв ноздри предплечьем, Марк движется обратно к двери, пока женщина смотрит вверх на истрёпанный потолок незрячими глазами, губы двигаются, точно в молитве. Тошнотворный хрип и бульканье возвращаются — хуже прежнего, — и она снова поднимает руки, тянется выше, распахивая тёмный балахон. Ужасные существа скользят под её бледной, рябоватой кожей — угреобразные, они стремительно снуют, прежде чем свернуться и стянуться вдоль её рёбер с отвратительным влажным звуком.

И пока крики пронзают его разум, Марк оказывается снова в лесу, снова в снегу, дрейфуя сквозь облака собственного дыхания. Он лежит у подножия большого дерева — внезапно осознаёт своё окружение, будто его яростно вырвали из глубокого сна.