— Никакой судьбы нет, — отвечает мужчина монотонно, — которую не превозмогло бы презрение.

Растерянный, Марк останавливается. — Простите? — Но даже тогда, хотя он не уверен, что расслышал мужчину правильно, — и даже задним числом сомневается, произнёс ли тот что-то вообще, — слова несут смысл. Он знает это, хочет поставить это под сомнение — ему необходимо  это поставить под сомнение, — и всё же в каком-то первобытном смысле чувствует, что понимает. Он не может этого объяснить, но фраза смутно знакома и пробуждает эмоции — одновременно озадачивающие и пугающие. И она что-то меняет в нём. Он чувствует, как это просыпается. Живое... смещающееся... движущееся...

Нечто ужасающее...

Когда мужчина поднимает голову, тени расступаются, открывая его глаза и лицо, — и именно тогда Марк понимает: ему не следовало выходить из машины.

Домик маленький, но внутри просторнее, чем казалось снаружи. Старая дровяная печь в углу горит жарко, наполняя дом волнами нестерпимого тепла. Обычно такой уровень теплоты кажется Марку давящим, но здесь он рождает ощущение уюта и уверенности — баюкает знанием, что в этих стенах он в безопасности. Обставленный любопытными сочетаниями деревенского шарма, иронического шика и ряда предметов обстановки, каких скорее ждёшь в дорогой манхэттенской квартире, нежели в домике в лесах Нью-Йорк-апстейт, главная жилая зона состоит из стола в парижском стиле, кованых угловых полок с завитками, на которых стоят разные безделушки и сувениры, и пары удобных кресел, обрамляющих небольшой диван. На кленовом журнальном столике — потрёпанный экземпляр «Мифа о Сизифе и других эссе» Альбера Камю и пара состарившихся фотографий в маленьких настольных рамках. На одной — двое маленьких мальчиков и кошка. На другой — постановочный групповой снимок весьма разношёрстной компании, похоже сделанный на городской улице. Неброский и непримечательный ковёр покрывает большую часть паркетного пола; у дальней стены разделительная ширма с азиатским мотивом стоит раскрытой — словно её там забыли. Вместе с ароматом горящего дерева в воздухе разлит лёгкий запах саше, стены украшены многочисленными картинами в рамах — в основном абстракция вперемежку с репродукцией Уорхола. Один предмет особо привлекает внимание Марка: фотография в формате постера в тяжёлой рамке — женщина в расшитом пайетками рубиновом платье. Грим яркий, она в большом платиновом парике. В руке — микрофон, она, кажется, поёт. Несмотря на явные изменения и внекадровый сценический свет, окрашивающий её мягкими индиго-оттенками, Марк понимает: женщина — его хозяйка; фотография, по всей видимости, запечатлела её во время какого-то выступления много лет назад.

Он немного слоняется по комнате, прежде чем опускается на маленький диван.

Мгновение спустя Уилма появляется в дверном проёме кухни, завешенном чёрными бусами из оникса. Она несёт изящный поднос, на котором расставлены две чашки чаю, молочник, серебряная сахарница с кубиками сахара, миниатюрные щипцы, две ложки, салфетки и небольшая тарелка песочного печенья; ставит его на журнальный столик с улыбкой. Следом соблазнительно скользит чёрный кот с поднятым хвостом и жёлтыми глазами, наблюдающими за ним. — Это мистер Тиббс, — объясняет она, кивая в сторону животного.

— Интересное имя.

— Мой брат был поклонником Пуатье, и, ну, это долгая история. Его имя — своего рода дань памяти брату.

— Привет, — говорит он коту, который, кажется, заинтригован им, но держится на расстоянии.

Передав Марку чашку, Уилма берёт свою, добавляет немного молока и кубик сахара, затем перебирается в одно из кресел и садится. — Да не пялься же так, Тиббс. Это невежливо.

Совершенно безразличный к этому замечанию, кот скользит прочь, запрыгивает во второе кресло и начинает самозабвенно умываться.

Без пальто и солнцезащитных очков Уилма оказывается ещё более хрупкой, чем Марк первоначально думал, а глаза у неё, хотя и красивые, и умные, выглядят очень усталыми. Это человек, проживший жизнь сполна, но большая её часть позади. Несмотря на то что — Марк уверен — она прилагала все усилия, лицо Уилмы заметно постарело по сравнению с тем, что на фотографии, а вместо расшитого пайетками платья на ней чёрные джинсы и чёрный водолазный свитер, которые вместе с чёрными кожаными сапогами красиво контрастируют с серебряными волосами и бледной кожей.

Револьвера нигде не видно.

Марк задумывается, куда он делся.

— Что ж, нечасто я зову незнакомых мужчин к себе в дом, — сказала она ему, пока они ещё стояли снаружи, — но у меня обычно очень хорошая интуиция в таких вещах. Я заметила: заблудившиеся умеют находить друг друга, сами того не сознавая. Может, это синхронность, может, судьба — кто знает? Почему бы вам не войти и не посидеть немного?

— Не беспокойтесь, вам не нужно —

— Вы ведь никогда не причините мне вреда, правда, Марк?

Он смотрел в чёрные линзы. — Нет, мэм. Не причиню.

— Вас самого ведь глубоко ранили, не так ли?

Не зная, что сказать и как ответить, он пожал плечами.

— Войдите на минутку, — сказала она, приходя ему на помощь. — Отдышитесь и выпейте что-нибудь тёплое. Потом позвоним, чтобы кто-нибудь приехал за вами. Я лично не отказалась бы от компании и взрослого разговора для разнообразия.

Марк отпивает чай. Жидкий, но приятный для горла. Ссадины на ладонях — от падения — всё ещё ноют, но кровь уже не течёт, а тепло чашки успокаивает их. Он вспоминает прежние времена, когда умел справляться с такого рода ситуациями, мог легко скользить в любой социальной обстановке и выходить из неё. Теперь ориентироваться даже в самых простых вещах стало невыносимо неловко. — Спасибо, — говорит он, приподнимая чашку. — Очень вкусно.

— Хороший день для чая, — замечает Уилма, закидывая ногу на ногу. — Вы здесь новенький или снимаете?

— Мы с женой и старым другом остановились в шале неподалёку. Они уехали в город за завтраком и продуктами.

— Незабываемое занятие, должно быть.

— Я не должен был, но пошёл гулять, пока их нет.

— Под домашним арестом, значит?

Марк мягко, послушно улыбается. — У меня есть кое-какие проблемы.

— А у кого их нет?

— Это не страшно, я — я имею в виду, я не опасный или что-то в этом роде, просто...

Уилма указывает на поднос. — Возьмите печенье, дорогой.

Марк берёт одно, откусывает. — Спасибо. Вы очень добры.

— Бывают моменты. — Уилма подмигивает. — Откуда вы?

— Из Массачусетса, недалеко от Кейп-Код.

— Как тесен мир. И ещё одна синхронность. Я сама выросла недалеко от мыса. В восьмидесятые немало времени провела в Бостоне. — Она улыбается, но, кажется, озабочена более серьёзными мыслями. — Много лет я жила в Гринвич-Виллидж. Обычно в это время года я здесь не бываю, но мне нужно было куда-нибудь сбежать, и я так надеялась на тишину и покой — в этом месте, во всяком случае, с этим всё в порядке. Я всегда была городским человеком, но научилась ценить это место. Мы — я и мой партнёр Кристофер — купили его несколько лет назад как место для отдыха. Обычно мы приезжали сюда на несколько недель летом. Он любил это место. Впервые я приехала сюда одна с тех пор...

Над ними опускается тишина, неотступная, как стервятник.

— Крис умер несколько месяцев назад.

Он каким-то образом чувствует: за этим стоит нечто большее. Этот человек умер не от сердечного приступа и не от рака — что-то иное, что-то неожиданное и предотвратимое, что-то бессмысленное. Жестокое. В манере Уилмы, в её душе — в том, что видит и чувствует лишь такой человек, как Марк, — есть признаки: осадок зла, характерный для насилия и тех, кого оно метит шрамами. — Мне жаль.

— Спасибо. Мы были вместе очень долго. Ужасно скучаю по нему. — Она делает ещё глоток чая. — Ужасная вещь, но смерть почти всегда такова.

— Да.

— Вы сами кое-что знаете об этом, не правда ли?

Он кивает.

Пока что она оставляет это. — Впервые я приехала сюда в одиночку.

— Мне не следовало вторгаться, — говорит Марк, — простите, я —

— Не говорите глупостей. Вы мой приглашённый гость. К тому же я уже несколько дней здесь совсем одна — копошусь по дому и до бесконечности утопаю в собственной печали. Не правда ли, бодро звучит? — Она берёт печенье с подноса. — Тиббс — прекрасный друг, но молчун. Приятно с кем-нибудь поговорить.

Марк чувствует связь с ней — общее знание и боль. Этот человек хорошо знаком с насилием и страданием, и не в малых дозах. Они родня.

Она кивает на парижский столик — там стоит фотография в рамке: элегантный пожилой мужчина и она, рука об руку. — Это Крис и я, снято в прошлом году.

Марк смотрит на снимок. — Он выглядит хорошим человеком.

— Он был таким.

— Вы выглядите счастливыми.

— Да, — говорит она, и глаза на миг блестят.

— Что случилось, Уилма? — Он хотел бы схватить слова из воздуха и вернуть их в рот прежде, чем она услышит, но уже поздно. Он делает глоток чая, избегает зрительного контакта и доедает печенье.

— Кто-то раскроил ему череп бейсбольной битой, — говорит она ровно.

Марк сжимает веки, укрываясь от мужчины на фотографии и от крови и криков, которые зовут его.

— Он возвращался домой с рынка поздним днём, когда группа молодых людей в машине начала приставать к нему. По словам очевидцев, Крис попытался перейти улицу и уйти от них, но они последовали за ним. Они отрезали ему путь на следующем углу — в одном квартале от нашего дома, можете себе представить? — и один из них вышел и забил его насмерть бейсбольной битой. Прямо на улице. — На этот раз, когда она подносит чай к губам, рука её дрожит. Чашка позвякивает о блюдце. — Страшные вещи... страх, ненависть, злоба.

Не всегда,  думает он.

— И такая растрата — такого изумительно доброго и мягкого человека, который в свой худший день и мухи бы не обидел.

Марк чувствует, как печаль бурлит и превращается в ярость. — А вы?

Словно выходя из транса, Уилма меняет позу в кресле и спрашивает: — Что — я?

— В свой худший день — вы обидели бы муху?

Она смотрит в глаза Марка, будто по-настоящему видит их впервые, но ничего не говорит. Очень медленно лукавая улыбка разбегается по её лицу. — Сложно сказать.

— Что случилось с теми людьми?

— Их до сих пор не поймали. Один очевидец записал часть номерного знака, но это ни к чему не привело. Полиция идёт по следу, но, подозреваю, во многом из-за политического давления и внимания СМИ. Это считается преступлением на почве ненависти, но я всё равно не думаю, что дело у них в приоритете. Как бы ни становилось лучше — кое-что никогда не меняется. В конце концов, кому есть дело до какого-то мёртвого педика?

Марк открывает глаза. — Мне.

В эту минуту он завидует Уилме способами, которые никогда не сможет выразить и которых она никогда не осознает. Даже после такого насилия она функционирует. Приглашает чужака в свой дом. Доверяет. Любит. Живёт.

Для Марка пути назад нет. Его тайны — возможно, уже не тайны в её присутствии — это сети, из которых ему не вырваться, убийственные лианы, которые он никогда не распутает, — отчаянные, кровавые руки, яростно цепляющиеся за него снизу и тянущие его обратно к пламени, которое должно было уже сжечь их всех.

С искривлёнными звуками в голове — странными воплями агонии на фоне шума, где-то между далёким гулом вертолётных лопастей и рокотом тяжёлой техники, — Марк убегает прочь, бормоча мантры, чтобы успокоить себя, — заверения и ложь, что всё будет хорошо, если он только останется спокойным и будет дышать. Его глаза цепляются за журнальный столик, ищут на нём что-нибудь — что угодно, — на чём можно сосредоточиться.

Решив, что он переключил внимание на фотографии, Уилма указывает на ту, где двое маленьких мальчиков, и говорит: — Это мой младший брат Дивон, наша кошка Гомер и я. Тогда я ещё притворялась, что зовусь Уильям, как вы видите.

И он видит. Марк смотрит на двух мальчиков и кошку на фотографии, и они спасают его — пусть только сейчас. В этих двоих — в этом маленьком мальчике, которого она называет братом, и в другом, которым она когда-то была, — есть меланхолия. Улыбки предназначены для камеры — просто обман, вытравленный на невозможно молодых лицах. Только кошка кажется настоящей: она уже разгадала тайны, которые эти мальчики так никогда и не постигнут в полной мере. Марк пытается вспомнить собственные снимки из того возраста, но у него не получается. Он знает, что они существуют. Просто не может вытащить их на свет. Детство его было относительно счастливым и беззаботным, и он уверен: на таких фотографиях был бы виден мальчик, блаженно не подозревающий о том, что ждёт его в грядущих годах; человек, для которого отчаяние и боль, подобные тем, что Уилма и её брат переживали уже тогда, просто не существовали.

— Давно это было, — вздыхает Уилма. — Дивон умер, когда мы были молодыми. Не так уж долго после того, как та фотография была сделана. Он был замечательно одарённым рассказчиком, влюблённым в кино, в художественную литературу, во всё волшебное, мифическое и романтическое. Он был очень особенным мальчиком, пророком и моим лучшим другом.

Марк не знает, что сказать, но верит ей.

— Вы напоминаете мне его, — говорит Уилма. — Внешне вы не похожи, но в вас есть нечто похожее — похожая аура, возможно.

— И его тоже унесло насилие?

— Оно унесло нас обоих. — Она отводит взгляд, как будто видит что-то промелькнувшее за окном у дальней стены. — Мы выросли в очень жестоком доме. Наша мать умерла, рожая Дивона, а наш отец был... он был глубоко больным человеком.