— Конечно, ладно.

— Ну, знаешь. Я имею в виду, если —

— Брук, — говорит он, поворачиваясь на стуле, чтобы видеть её, — ладно.

Кивая, она проводит пальцем под нижним веком, но не успевает скрыть, что глаза у неё влажные. Несмотря на тщательно выстроенную маску, раны Брук всё ещё так же опасно близко к поверхности, как и его собственные, и малейший толчок способен поставить её на колени. — Прости. Просто...

— Да, — вздыхает Марк, уже не в силах смотреть на неё. — Я знаю.

Где киты?  — думает он.

Говорите со мной... расскажите мне свои тайны... нашепчите их мне на ухо.

Уснули ли они? Погибли ли?

Освободите меня. Исцелите меня.

Или это он сам заточён в пейзажах снов мёртвых?

Всё привычное, безопасное, известное — всё это давно испарилось. И всё же существуют альтернативные версии, дразнящие его ложными богами и обманчивыми обещаниями спасения, избавления от нашествия демонов, давно вышедших за пределы искупления.

— Принесу тебе завтрак. — Брук натягивает куртку и улыбается — маска снова на месте. — Я тебя люблю.

Он отвечает, не поднимая глаз. — И я тебя люблю.

Когда они уходят, в тихом уединении шале Марк вспоминает сон из прошлой ночи. Без китов его сон посетили меньшие боги, и, хотя большинство мелких деталей ускользает, он помнит: Брук и Сполдинг жили вместе в крохотном домике в лесу. В этом лесу.  Во сне домик был на самом деле шале, но выглядел совершенно иначе. Всё разворачивалось в голове Марка как кино — разыгрывалось перед ним так, как обычные люди видят сны, как он сам видел их до той ночи инцидента. Пассивный свидетель, он нигде в этом сне не появлялся. Может, его больше не существовало. А может, никогда и не существовало. Он не уверен. Он редко чувствует себя настоящим. Всё, что он знает наверняка: Брук и Сполдинг были счастливы, а весь сон виделся словно сквозь отфильтрованный объектив — как будто его глаза были измазаны тонкой плёнкой прозрачной жидкости. Чуть гуще воды или слёз, она оставляла всё слегка размытым, смещённым, словно чуть не в такт.

Спустя какое-то время Марк оказывается в душе, склонив голову, пока горячая вода колотит по затылку. Мышцы там напряжены и скованы, и пульсирующая вода ощущается хорошо. Он упирается руками в заднюю стенку душевой кабины и стоит так очень долго — сквозь него текут бесчисленные мысли, эмоции и воспоминания.

Когда всё заканчивается, он остаётся в душе, несмотря на холод в воздухе. Смотрит на маленькие капли, заворожённый тем, как они стекают по стенкам в слив. Будто он никогда этого не видел раньше — или просто никогда не обращал такого внимания. Если смотреть достаточно долго, достаточно пристально, капли воды темнеют — как чернила или кровь из самых глубин тела — и окрашивают мир так, как только он один может видеть. Он тянется вперёд, касается стенки душа пурпурными пальцами и стирает всё это прочь.

Он один. По-настоящему один, потерянный в новом роде тишины. В сочетании с вновь обретённым безмолвием в голове он замечает другие звуки, медленно всплывающие из тишины... ритм собственного дыхания, редкие поскрипывания оседающего шале, потрескивание дров в чугунной дровяной печи. Марк смотрит в раздвижные двери — за террасу, на аккуратно сложенную у задней стены стопку дров. Он задумывается, кто их там сложил и сколько времени ушло на рубку и укладку. Он начинает считать поленья, пока разум ищет паттерны и ключи, прислушивается к сообщениям, — но ловит себя на этом и останавливается.

Марк берёт куртку и выходит через раздвижные двери на террасу. Запирать двери, пожалуй, нет смысла: вероятность того, что кто-то придёт с визитом или начнёт сновать вокруг шале, почти нулевая. И всё же он усвоил: то, что кажется безопасным или даже маловероятным, редко оказывается таковым. Это урок, выученный хорошо, — выученный на огне. Поэтому именно из духа противоречия, а не безразличия он спускается по ступенькам во двор, прячет руки в карманы и уходит на прогулку, оставив собственность незапертой.

Воздух здесь свежий и чистый — немного холодный, но не слишком. Он приятен для лёгких и заставляет глаза слезиться. Марк втягивает его как можно глубже, медленно вдыхая снова и снова. У самого края участка, в нескольких шагах от того места, где лес возобновляется, он замечает кое-что, чего не видел прошлой ночью: небольшой деревянный сарай. При ближайшем рассмотрении оказывается, что дверь заперта на навесной замок. Он оглядывается на шале и стопку дров. Топор, должно быть, в этом сарае,  думает он. Быстро, прежде чем успевает подумать об этом дольше, говорит себе: не может представить, почему это должно его интересовать или беспокоить. В ответ холод скользит вдоль позвоночника и лижет затылок. Он знает лучше, но всё равно списывает это на мороз, и — с голосом Брук в голове: «Будь осторожен и никуда не уходи» — Марк уходит в лес.

Деревья огромны — живые тени нависают над ним, в уверенности которых он не может быть уверен. Глядя на них снизу вверх — так, как деревенщина пялится на небоскрёбы в Манхэттене, — он изучает их ветви, кроны и стволы, будто никогда прежде не видел деревьев. В каком-то смысле и не видел.

По крайней мере, не таких.

Когда он спотыкается и чуть не падает через огромный узловатый корень, то возвращает внимание на тропу — старую, узкую и, по его предположению, скорее всего протоптанную долгими миграциями местных животных: она более тонкая и органичная в этой обстановке, чем рукотворные дорожки. Смешно, думает он, как многие другие животные могут влиять на ландшафт, не изменяя основной эстетики. Коренные американцы умели жить вместе с землёй, существовать бок о бок с ней и в гармонии с ней. За редкими исключениями Человек неизменно очевиден, разрушителен и навязчив для планеты — огромная топочущая тварь, разгуливающая по Земле с полным безразличием к равновесию природы или даже к самому себе. Двигаясь между деревьями, Марк изо всех сил старается делать это с грацией и уважением, слушая и впитывая как можно больше из окружающего мира. Но, хотя он предпочёл бы слияние с природой, ясность мыслей и прогулку по лесу в одиночестве, прошлое не позволяет этого. Следуя по пятам, оно цепляется за него — длинная тень, крадущаяся с убийственной решимостью, хищник, взявший след своей добычи. И тогда мысли приходят так быстро. Он пытается разобрать и выслушать каждую из них — услышать, — но они обрушиваются на него с потрясающей силой яростных порогов и несут прочь в тот же миг, когда он осознаёт, что захвачен ими. Прежде чем он успевает позвать на помощь, он уже тонет, — поэтому Марк идёт быстрее, шире, старается сосредоточиться на красоте вокруг, на её мощи и величии. Здесь, конечно, есть и животные — спрятанные и наблюдающие. Может, в этом всё и дело,  думает он. Может, вселенная не перестала говорить со мной. Может, я просто перестал слушать. Да, всё именно здесь. Мне просто надо услышать.

Вдруг кажется, что он падает — опрокидывается в бездонную яму. Наверное, вот что значит забыть, как летать,  думает он. Ощущение падения нарастает, он летит всё ниже и ниже — жертва бесконечного свободного полёта в никуда, набирая скорость, пока свист рассекаемого воздуха не становится оглушительным и болезненным.

И тогда — тишина.

Приходит лицо Брук, выплывает из темноты. Волосы растрёпаны, глаза полны лжи. Она притворяется, что в порядке, но это не так. Марк видит это по её лицу — лицу, которое знает хорошо. Он прослеживал каждый его дюйм пальцами, покрывал поцелуями каждое место. И эти глаза, и всё, что за ними, — он знает ещё лучше. Это не совсем воспоминание, но что-то близкое.

Знакомыми руками она обхватывает его член. Держа за ствол, она прижимает головку к губам. Когда он входит в её рот, она закрывает глаза и шумно сосёт. Спустя какое-то время он выскальзывает из её рта с громким хлопком, и глаза её резко открываются — как будто кто-то встряхнул её из глубокого сна. — Почти, — говорит она мечтательно, — я чувствую его вкус.

Кто-то резко дёргает его назад, прижимает и удерживает грубыми, сильными, мозолистыми руками. Кислое дыхание опускается на лицо сверху, пока глаза над ним пылают гневом. Хриплый голос шепчет так, чтобы слышал только он. — На границе между этим миром и подземным, у корней древа — вот где они живут. — И потом те же руки хватают жалкие остатки его волос. Они заставляют его приподняться, чтобы видеть Брук. Она снова у него во рту.

Он кончает. Кровью.

Она хлещет из его члена, вырывается сквозь губы, которые даже тогда стиснуты вокруг его эрекции, стекает по нему, брызжет на живот и покрывает кожу, пропитывая волоски и заполняя пупок, пока Брук давится и пытается отпрянуть. Но её удерживает другая пара рук — вдавливает глубже, — пока глаза не закатываются к белкам и тонкая струйка крови не сочится из её ноздрей. Её кровь смешивается с кровью Марка, мочит их обоих в алом дожде, невозможно текущей из него, пока он пытается брыкаться и вырваться.

— Иггдрасиль... он умирает...

Его тело извивается, сотрясается, как от удара электрическим током. Он чувствует запах горящей собственной плоти.

— Вода и огонь — ключи. Они жизнь. Они — переход.

Поглощённый морем криков, шёпоты умирают. Лес снова вокруг него, мир кружится, деревья грозят рухнуть и раздавить его. Но вместо этого он просто спотыкается о прогалину — падает вперёд с такой скоростью и силой, что шлёпается животом о землю. Руки смягчают падение как могут, но земля твёрдая и жёсткая и дерёт ладони, точно асфальт.

Карабкаясь на четвереньки, он видит маленький домик.

В центре каменной дорожки к парадной двери стоит одинокая фигура. — Кто там? — спрашивает фигура — женщина? — Чего вам нужно? Что вы делаете на моей территории?

Марк с трудом встаёт на ноги. Голова кружится, он растерян; он утирает слюну с губ и оглядывается, пытаясь сориентироваться. — Я не знаю.

У женщины тонкие седые волосы, причёсанные прямо назад от лба в довольно строгом стиле, заправлены за уши и не доходят до плеч. Одетая в чёрные кожаные сапоги, длинное чёрное шерстяное пальто с подходящим шарфом, обёрнутым вокруг шеи и подчёркивающим линию подбородка и невозмутимое лицо, кожа бледная, глаза скрыты за большими круглыми солнцезащитными очками с чёрными, как уголь, стёклами, — она похожа на переместившуюся не в своё время и постаревшую манекенщицу шестидесятых. Гибкая и тонкая до степени некоторой изнурённости, она стоит неподвижно, точно статуя, руки по швам. В одной — небольшой револьвер.

— Я остановился в шале неподалёку отсюда, — объясняет Марк. — Я пошёл погулять в лес и я... — Его взгляд падает на револьвер, и кишки сжимаются. Он неуверенно делает шаг назад. — Мне нехорошо, я — я запутался. Прости.

— Вы заблудились? — Её голос уже менее тревожен, почти добр. — Это так? Вы заблудились?

Пожалуйста, убери пистолет,  думает он. Не заставляй меня отобрать его у тебя.

Женщина будто читает его мысли — осанка расслабляется, и она не торопясь движется ближе, каблуки цокают по камню. — Прошу прощения за пистолет, — говорит она. — Но не каждый день незнакомый мне мужчина выскакивает из леса, будто за ним гонится свора псов преисподней, и падает у меня во дворе. Не говоря о том, что женщина одна в этих краях — особенно такая, как я, — должна быть осторожна.

— Я не хотел пугать вас.

— Я не испугана.

— Я просто...

— Заблудились? — снова произносит она, лёгкая улыбка поджимает тонкие губы.

Марк кивает. — Я долго здесь?

Она не отвечает сразу. Возможно, взвешивает искренность его вопроса — но за скрытыми глазами он не может судить об этом. — Я наблюдала за вами минуту-другую, прежде чем вышла. Я видела, как вы упали, — вы упали очень сильно. Вы уверены, что не пострадали?

Он мельком осматривает себя. — Я не пострадал.

— Вы сказали, что вам нехорошо.

Он пожимает плечами. — Немного кружится голова.

— Как вас зовут?

— Марк.

— Я Уилма. Уилма Мэллой.

Он через силу улыбается. Теперь они так редко приходят сами. — Простите, мисс Мэллой, я —

— Уилма — достаточно. Могу я кого-нибудь позвать вам на помощь, Марк?

— Позвать кого-нибудь?

— Вы наверняка здесь не совсем один.

Внезапный порыв ветра — холодный и резкий — вырывается из деревьев, врывается в двор и пронизывает их обоих. Они разом смотрят на лес.

— Приближается ещё один шторм. — Уилма вздыхает. — Скоро.

Нет,  говорят ему шёпоты. Он уже здесь.

Шесть

Марк выходит из машины, игнорируя инстинкты, и движется к мужчине в аллее. До него ещё метров шесть-восемь, лицо по-прежнему скрыто в тени: заходящее солнце за его спиной опускается всё ниже. Марк собирается спросить мужчину, чем может помочь, когда его мобильный начинает вибрировать. Марк выхватывает телефон с пояса и бросает взгляд на дисплей.

~Скрытый номер~

Обычно он проигнорировал бы такой звонок, но что-то говорит ему: ответь. У него странное ощущение, что в эту минуту быть на связи с другим живым человеком — хорошая идея. Он поднимает палец, давая знак: с вами сейчас, — и отвечает на вызов. — Да?

Пустое шипение...

— Алло?

Линия щёлкает и обрывается.

Он держит телефон подальше от тела — будто в надежде, что тот как-нибудь сам объяснится. Пожав плечами, возвращает его на пояс и смотрит на мужчину в аллее. Тот переместился ближе, сократив расстояние между ними, и теперь виден более отчётливо. Голова его слегка опущена; кажется, он смотрит на асфальт. — Привет, — говорит Марк. — Я могу вам чем-то помочь?