Пока дождь хлещет по шале, он чувствует, как тает ещё немного, медленно умирает, превращается в сон, в клуб дыма, в сад ночи — скрытый и незримый, с корнями-цепями, зарывшимися глубоко в тёмную почву и прикованными к ужасам, которые должны были его уничтожить. Он призрак, прикованный к земле и не способный вырваться на свободу.

Крутясь и вращаясь в пространстве, точно мёртвый в скафандре астронавт, он бесцельно дрейфует в другие, более счастливые времена, когда был бы там внизу вместе с ними — потягивал бы коктейль и разговаривал до самого утра. Когда он думает о времени, проведённом ими троими вместе за эти годы — в сравнении со временем, которое они проводили попарно, — есть, конечно, сходства, но есть и заметные различия. Воспоминания о них как о троице дают много всего. Были, конечно, плохие или грустные времена, — но в основном воспоминания счастливые. Он помнит глупые, беззаботные выходки, поразительные разговоры, интеллектуальное (а порой и сексуальное) напряжение и острое товарищество, которого он никогда не чувствовал ни с кем другим. Но больше всего он помнит смех. Пока Брук улыбается чему-то, что говорит Сполдинг, Марк вспоминает их подростковые годы. Хотя тогда она уже была очень умна, она оставалась несколько застенчивой, тихой и неуверенной в себе. Но общение с Марком и Сполдингом пробудило в ней свободный дух, прежде подавленный строгим воспитанием и относительно лишённой юмора домашней жизнью, — и она больше никогда не оглядывалась. Марк помнит один эпизод: они накурились до беспамятства какой-то первоклассной гавайской травки, которую достал Сполдинг, набились в старенькую toyota corolla Брук и поехали в местный супермаркет за едой. Не успев сделать и двух шагов по стоянке, Сполдинг решил, что прямо сейчас начать песенно-танцевальный номер в духе «Кабаре» — это очень хорошая идея. Не успел он закончить, как Брук, разделявшая любовь Сполдинга к мюзиклам и имевшая совсем другую идею, подхватила его под руку, и вместе они превратились в Дороти и Пугало из «Волшебника страны Оз», поскакав по парковке, точно по жёлтой кирпичной дороге. Марк помнит, как смеялся, пока они не вошли прямо в магазин, оставив его отдуваться перед взглядами и ворчанием недовольных горожан. Он также помнит, что они не позвали его быть Железным Дровосеком, Трусливым Львом или даже Тотошкой, — и как ему хотелось, чтобы позвали.

Пара внизу возвращается в средний возраст. Никто из них почти не поправился, и если не считать мелких внешних изменений, оба просто выглядят как постаревшие версии самих себя. Тот, кто знал их подростками, скорее всего узнал бы их даже сейчас. Марку так не повезло. Он теперь не только другой человек — он и выглядит соответственно. Волосы поредели настолько, что он почти лыс; некогда живые карие глаза, отягощённые тёмными мешками, значительно поблёкли. В тридцать лет он прибавил тринадцать килограммов, а его некогда мощное сложение сгорбилось и обмякло — ослабло и получило непоправимые раны.

Он изучает лицо Брук — линии и контуры, скульптурную красоту девушки из соседнего двора, — и позволяет всем прекрасным воспоминаниям нахлынуть на чувства. Тепло поднимается из глубины. Он обнимает его и держится, зная уже тогда, что оно выскользнет и обернётся болью и горем — лезвием, режущим до кости и вырезающим все жалкие остатки достоинства и безопасности, которые найдёт, оставляя за собой след из крови и ужаса, сожаления и ярости. Гнева.

Сполдинг допивает вино, ставит бокал на журнальный столик, а затем небрежно наклоняется, подхватывает руку под щиколотки Брук и перекладывает её ноги к себе на колени. Она поворачивается на диване, теперь лицом к нему, и легко смеётся, пока он снимает с неё носки и начинает массировать ей ступни. Она отпивает вино, откидывает голову назад, закрывает глаза и благодарит его сквозь усталый вздох. Его ответ, судя по всему, остроумен — оба тихо смеются, — после чего он возобновляет массаж. Длинные тонкие пальцы Сполдинга обхватывают маленькие ступни Брук, и по мере того, как он их разминает, она, кажется, погружается в нечто близкое к настоящему блаженству. Оба замолкают. Дождь продолжается.

Странное жужжание наполняет уши Марка. Он смотрит на мгновение в тени. В гудящем звуке есть повторяющиеся паттерны... ритм... язык. Внезапно он представляет тысячи пчёл, лезущих друг на друга, ползающих с инстинктивной, общественной целеустремлённостью — его череп их улей. Здесь есть нечто неестественное, нечто позволяющее ему переживать, ощущать и слышать вещи, которые он не должен знать или понимать таким телесным образом. Эта вещь внутри него устраивает гнездо, как те пчёлы, готовит его к приходу чего-то необычайного и выходящего за пределы человеческого понимания. Он хочет, чтобы киты снова заговорили с ним. Ему нужны их печальные, утешающие крики, их духовные голоса, говорящие языками.

Когда жужжание стихает, Марк вместо этого вспоминает тот вечер. Он заказал столик в новом итальянском ресторане в городе, открывшемся несколько недель назад. Брук была уставшей и не очень хотела идти, но согласилась, зная: Марк этого ждал.

Он помнит пикетчиков в городе в тот вечер — они попали в пробку, проезжая мимо. Подобного зрелища здесь никогда прежде не бывало, но в предшествующие дни организованная группа протестующих сошлась в городе, вербовала многих местных жителей и привлекала значительное внимание СМИ. Bay State Tech International — компания в области коммуникаций, производства и инжиниринга, дававшая работу нескольким сотням человек, — была одной из немногих и самой крупной компанией в городе. Недавно она подписала контракт с Министерством обороны, детали которого, как сообщалось, были засекречены. Но утечки в прессу свидетельствовали: компания на самом деле разрабатывает совершенно секретное оборудование для Агентства национальной безопасности, и по мере того как протесты становились всё жарче, истории обрастали всё более дикими слухами. Заявления варьировались от того, что компания занимается производством компьютерных чипов, предназначенных для вживления ничего не подозревающим людям, до опытов по управлению разумом и психологической войны, до бомбардировки местных жителей странными звуковыми волнами и тестирования технологий передачи внеземных сигналов.

Они с Брук обсуждали это, как и все вокруг, — и твёрдо придерживались мнения, что компания, скорее всего, просто занимается чем-то близким к официально заявленному: разработкой коммуникационного и спутникового программного обеспечения для армии.

За ужином они вскользь коснулись этой темы, но разговор быстро перешёл к более приятному. Марк взял лазанью. Поначалу восхитительная, к тому моменту, когда они возвращались домой, она лежала в его желудке как мешок с песком. Он так распух, что просто хотел добраться домой, рухнуть на диван и, может, посмотреть телевизор. Он даже пошутил об этом. — Чувствую себя таунхаусом на ногах, — сказал он ей, подъезжая к дому. — Мне так стыдно.

Он до сих пор слышит смех Брук.

В аллее стоит мужчина.

Даже сквозь ужас...

Что он делает?

Агонию...

Просто стоит.

Пикетчики... не один ли из них заблудился?

Кто это?

Или, может быть, они начали обходить районы в надежде набрать больше местных сторонников?

Не знаю.

В тот вечер в городе было очень много чужих...

Позднее, насмотревшись на воспоминания и на то, как Брук и Сполдинг беседуют в комнате внизу — её обнажённые ступни намеренно оставлены у него на коленях, медленно, едва заметно скользят туда-сюда о его пах; их головы запрокинуты, глаза закрыты, оба притворяются, что просто тихо сидят рядом, — даже когда он небрежно освобождает эрекцию из брюк, Марк забирается в чужую постель. Силуэт Брук пересекает верхнюю ступень лестницы; он слышит, как она сбрасывает одежду, прежде чем скользнуть рядом и прижаться к нему сзади. Она думает, что он спит. Марк закрывает глаза и сам верит в это. Мягкость и тепло её тела пульсирует у его спины, накатывает, пока она придвигается ближе. Её губы нежно касаются его шеи, а потом она замирает — дыхание ровное и медленное, — она дрейфует в места, куда он больше не в состоянии последовать.

Там, в темноте, его настигают видения прекрасной ночной медсестры. Её татуировка серой змеи оживает, обвивает её и яростно сжимает. Но она реагирует так, словно её коснулся возлюбленный, — глаза закатились к белкам, рот приоткрылся в экстазе, — пока другие... двое других... выплывают из теней за ней. Но их лиц он не видит. Скрытые под чёрными саванами, склонившие головы в том, что должно быть молитвой, они тянутся к нему руками, покрытыми влажной землёй.

Словно только что выкарабкались из свежих могил,  думает Марк.

Шум внизу прерывает видения — или это сны, ложные воспоминания, посланные, чтобы разозлить и напугать его? — они выгорают и лопаются, как плёнка, застрявшая в проекторе. Марк прислушивается, и чуть выше дыхания Брук слышит, как Сполдинг возится на кухне внизу — должно быть, разжигает печь.

Дождь барабанит по световому люку. Марк смотрит вверх — встречает его взгляд.

Звёзд нет.

Ночь ослепла.

Пять

К утру дождь прекращается, выходит солнце, обещая яркий, ясный и прекрасный день. Хотя Марк лёг спать первым, встаёт он последним. Он просыпается от запаха свежесваренного кофе, и когда спускается из лофта и входит в кухню, понимает: Сполдинг и Брук уже успели принять душ и одеться. Печь работает на полную мощь, и, в отличие от вчерашнего вечера, шале наполнено удушливым одеялом жара.

— Доброе утро, — бодро говорит Брук.

Сполдинг улыбается ему с торца стола, перед ним — наполовину выпитая чашка кофе и пачка сигарет. Он один из немногих знакомых, кто всё ещё курит, хотя и очень редко — всегда так было, — и его почти никогда не видят за этим занятием. — Я знаю, что говорил, что брошу, — произносит он, понимая, что Марк заметил сигареты. — Просто всё никак не соберусь. Всё жду, что это снова войдёт в моду, понимаете? В общем, обещал Скотту не курить внутри, так что я выхожу на террасу. Я рассказывал Брук, как вышел туда первым делом сегодня утром и наблюдал, как солнце поднимается над деревьями. Захватывающее зрелище, просто захватывающее.

Марк хотел бы, чтобы тот умолк, но держит мысль при себе.

— На завтрак у нас ровным счётом ничего, — объявляет Брук, — так что решили где-нибудь поесть. — Она наливает кофе и подаёт Марку чашку, кивая на стол — словно он каким-то образом забыл, что тот там стоит. — В городе где-нибудь должна быть закусочная или хоть что-нибудь.

— Ещё нам нужны продукты, камрады, — добавляет Сполдинг.

— Заодно немного осмотримся, — прибавляет Брук.

— По словам Скотта, на это уйдёт минут десять, не больше. Здесь вроде бы несколько магазинов и прочее, но мало что ещё. Он говорил: немногочисленные шале и домики в этих краях в основном принадлежат приезжим, которые бывают здесь время от времени, а местные жители, как правило, держатся особняком и сторонятся чужих. Не то чтобы недружелюбные, просто не самые гостеприимные. Он сам ездит в город как можно реже.

Брук поморщилась. — Ну, звучит восхитительно.

— Да, Скотт предупредил, что там немного веет «Избавлением» наоборот, но ничего страшного. Даскар — просто маленький захолустный городок, так что не ждите самого радушного приёма в мире, вот и всё.

— Это не важно: мы, скорее всего, всё равно больше не поедем в город.

— Вы езжайте, — говорит им Марк. — Я останусь здесь.

Ещё не успев договорить, он уже чувствует, как в комнате нарастает напряжение. Сполдинг и Брук обмениваются тревожными взглядами. — Милый, — говорит Брук, подходя к нему сзади и мягко растирая ему плечи, — разве ты не поедешь с нами?

Сполдинг улавливает сигнал и встаёт. — Говоря о чудовищных пристрастиях... — Он достаёт куртку со спинки стула, подхватывает сигареты и идёт через раздвижные двери на террасу. — Прошу прощения, пока я потакаю своему.

Брук садится за стол. — Почему ты не хочешь ехать?

— Я устал, — говорит он. — Хочу немного отдохнуть. Разве не для этого мы сюда приехали?

— Да, но —

— Ну и езжайте. — Он делает глоток кофе. — Я побуду здесь.

Брук медленно, с дрожью выдыхает. — Ты думаешь, это хорошая идея — оставаться одному?

— Господи боже. — Он с грохотом ставит кружку на стол, отчего она и Брук вздрагивают. — Обещаю не включать плиту, не играть с огнём и не бегать с ножницами, пока вас нет, хорошо?

Она встаёт и отходит. — Не злись.

— Я не ребёнок.

— Я понимаю.

— Тогда перестань обращаться со мной как с ребёнком.

Она сглатывает так громко, что это слышно. — Тебе нужно успокоиться.

Марк понимает тогда, что сжал кулаки так крепко, что руки начали дрожать. Он кивает, разжимает ладони и расслабляет руки. — Прости, — говорит он тихо. — Я не хотел...

— Всё в порядке.

— Я способен позаботиться о себе, Брук.

Она смотрит на него, приподняв бровь.

Он уступает кофе и отражениям своего лица в тёмной жиже. — Вас не будет пару часов, правда?

— Думаю, не дольше.

— Тогда всё будет хорошо. Обещаю.

Брук снова подходит к нему, наклоняется и, обхватив сзади за шею, целует в щёку. — Будь осторожен и никуда не уходи.

— Да, мамочка. — Он тянется вверх, касается её руки и тает в ней.

Она отстёгивает BlackBerry от пояса и кладёт на стол рядом с ним. — Номер Сполдинга забит у меня в списке вызовов, — объясняет она. — Если что понадобится или что угодно — просто позвони и —