— У меня в сумке есть тайленол, если нужен.

— Думаю, поем — и станет лучше, — отвечает он, направляясь к камину; внимание его теперь поглотил необычный, но привлекательный ковёр, прибитый к стене над ним. Коренные американцы, предполагает он по узорам и орнаменту, — но именно сложность работы его завораживает.

Сполдинг внезапно оказывается рядом, высоко поднимая бутылку розового зинфанделя, точно трофей: — Итак, кто хочет вина?

— Нельзя, — говорит ему Марк. — При моих лекарствах нельзя алкоголь.

— Прости, — говорит Сполдинг, отходя. — Боже, мне следовало знать, я —

— Не бери в голову. Выпейте сами.

Сполдинг смотрит на Брук как бы за разрешением. Она чуть заметно кивает и вливает суповой порошок в закипевшую воду.

В воздухе повисает неловкое напряжение, пока Сполдинг ищет по шкафчикам стаканы. Он начинает болтать о некой коллеге, которая пьёт на работе и прячет бутылки джина в ящике стола — такая трагедия, но никто не знает, как подступиться и поговорить с ней.

Странная история для такого момента, но, пожалуй, это лучшее, что у него есть.

Брук отпивает немного бульона и в восторге говорит, что это восхитительно. Она так старается,  думает Марк. Слишком старается — но ей тоже нужно как-то пробираться сквозь всё это, и при этом он висит на ней мёртвым грузом.

В кухонном свете она выглядит так красиво — в джинсах и кроссовках, тонкая и стройная фигура, небольшая грудь, напряжённая под облегающей блузкой, короткие тёмно-русые волосы всклокочены, растрёпаны ветром и всё ещё влажны от дождя, карие глаза широко раскрыты и полны надежды — как будто с ней не может случиться ничего плохого. Как будто ничего плохого никогда не случалось.

Хотя Марк видит насквозь её тщательно выстроенную маску, он тем не менее завидует ей. По крайней мере, она способна её создавать. И всё же он отдал бы всё, чтобы снова увидеть Брук такой, какой она была раньше, — какими они оба были.

Но это уже невозможно.

Внезапное, тревожащее ощущение чужого взгляда заставляет Марка перевести глаза на раздвижные стеклянные двери у задней стены.

Там снаружи, в темноте и дожде, он что-то чует. За деревьями, на другой стороне холмов, что-то ждёт...

Что-то злое.

Марк чувствует это так остро, что пальцы начинают покалывать, словно затекая. Ощущение распространяется в предплечья, плечи и шею. Чтобы не привлекать к себе внимания, он держит руки по швам, но сжимает их в кулаки. Мурашки постепенно отступают.

В голове мелькают видения огня. Огонь факелов и пылающих крестов, высоко поднятых группой женщин в чёрных монашеских облачениях на гребне большого холма. Точно стоя в строю, они неподвижны и безмолвны, как статуи; их пламя невозможно ярко в иначе непроглядно тёмной ночи.

Обращайте внимание на то, что вам предстоит скоро увидеть.

Им не следовало сюда приезжать. Но у них никогда и не было выбора.

Теперь он это знает. В каком-то смысле — знал всегда.

Четыре

Все трое сидят за столом и едят суп, пока невидимые судьбы кружат вокруг в замысловатых узорах, словно микроскопические организмы, плавающие в воздухе. Время от времени Сполдинг или Брук что-то говорят, но это вымученно и неловко, и тишина снова подкрадывается — медленная волна, скользящая к берегу. Марк молчит и слушает вместо этого дождь, поглядывая на тени, ложащиеся на пол. Их тени — точно нарисованные стражи. Сквозь шум дождя Сполдинг решает попробовать ещё раз завязать разговор и бросает заведомо беспроигрышную тему: политику. Но все они прогрессисты, так что он, по сути, проповедует уже обращённым. И всё же это работает, думает Марк, — отвлекает их, даёт ему побег от гроз, шале и воспоминаний о китах, которые перестали с ним говорить.

Но то, куда он убегает, ничуть не лучше. Пожалуй, хуже.

Кабинет его психиатра является ему как раз в это время — словно чтобы доказать правоту, — и хотя он знает почему, притворяется, что нет. Немного тесный, но оформленный так, чтобы источать ложное тепло, кабинет напоминает Марку театральную декорацию. Не совсем настоящий, но похожий. Как и доктор Берри, которая — по крайней мере для него — существует исключительно в этих четырёх стенах. По какой-то причине он не может представить её нигде больше и нередко воображает, как она сидит в высоком кресле, тихо ожидая в темноте, надеясь снова ожить, когда он или какая-нибудь другая заблудшая душа переступит порог её мнимого святилища. Он не завидует её положению. Она не пациент в том учреждении, которое они называют больницей, — но она тоже там заточена. Пусть она уходит домой по вечерам и живёт какой-то жизнью за пределами того ужасного места, в конечном счёте она всегда возвращается, — такая же узница учреждения, как и все остальные, прикованная к тайнам и слезам старого здания, мёртвого ещё до её рождения.

— Иногда я притворяюсь, что они были ангелами.

— Вы верите в ангелов, Марк?

— Не в тех, что порхают на облаках, посылают воздушные поцелуи и раздают советы одиноким домохозяйкам и пожилым затворникам.

— В каких же ангелов вы верите тогда?

— Те, что описаны в большинстве древних текстов, — воины. Они жестоки, беспощадны и исполняют волю Бога без вопросов. Они сровнивают города с землёй и убивают тысячи — всё во имя Его. Что-то во мне уважает их. Их любовь к Богу безусловна, они верят: насилие, которое Он велит, — необходимо. Они видят красоту в ужасе, который несут, — чистоту.

— Вы считаете, что Бог мстителен, что Он наказывает нас?

— Я считаю, что Он вытаскивает нас из обломков. Только мы брыкаемся и бьёмся, как раненая птица, которая не понимает, что ты пытаешься ей помочь. Она знает только одно: хочет вырваться от тебя, потому что боится. Она не понимает, что ты пришёл её спасти.

— Марк, вы хотите сказать, что верите: Бог послал ангелов спасти вас и Брук посредством насилия?

— Нет. Но я бы хотел, чтобы так и было.

Дождь прерывает его мечтания, возвращает к столу, к супу и бесконечной антивоенной тираде Сполдинга. Брук слушает внимательно, широко открыв глаза, — точно он самый увлекательный человек на свете. Попивая вино между глотками бульона, она кивает всякий раз, когда он делает убедительный довод.

— Почему ты здесь? — внезапно спрашивает Марк. Он не собирался произносить это вслух, но слово не воробей. Он кладёт ложку в тарелку, отпускает её и смотрит, как она тонет в мутном бульоне.

Удивлённый тем, что его прервали, Сполдинг приподнимает бровь и чуть откидывается назад на стуле. — Прости?

В полупопытке бегства Брук хватает свою тарелку и направляется к стойке. — Кто-нибудь хочет добавки?

— Почему ты здесь? — повторяет Марк.

— Я не понимаю, — говорит Сполдинг сквозь незначительный смешок. — Ты имеешь в виду, почему я приехал с вами?

— Простой вопрос. Почему ты здесь?

— Марк, — говорит Брук, с трудом сохраняя терпение среди смущения, — ты груб, нет никакой необходимости —

— Нет, всё в порядке. — Сполдинг поднимает руку, останавливая её. — Вы двое могли воспользоваться этим местом и без меня. Мне просто показалось, что было бы хорошо всем собраться вместе. Почему, ты предпочёл бы быть один с Брук?

— Я предпочитаю, чтобы ты ответил на мой вопрос.

Сполдинг делает глубокий вдох. — Я думал, что провести время вместе пойдёт всем на пользу — мы давно не делали ничего подобного.

Брук поворачивается к ним спиной, кладёт тарелку в раковину и смывает её.

Марк отодвигается от стола и встаёт; взгляд устремлён на раздвижные двери. Несмотря на бушующий дождь, мёртвые листья прилипают к стеклу. Он знает, каково им.

— Марк, — говорит Сполдинг, — я здесь, потому что думал: это может помочь тебе.

— Нет, не поэтому.

Озадаченный, он коротко смотрит на Брук в поисках поддержки и снова поворачивается к Марку. — Ты не думаешь, что я здесь, чтобы причинить тебе вред?

— Нет, — тихо отвечает тот. — Я не думаю, что ты здесь вообще.

В лофте большой световой люк на скошенном потолке, искусственный медвежий ковёр и спальный гарнитур из дуба. Марк сидит в ногах кровати и осматривается. Как и всё в шале, здесь поразительно опрятно. Он воображает орду служащих в фирменной одежде, изо дня в день съезжающихся на участок и маниакально убирающих, — лесную версию Дунсинана. Но никаких следов чьего-либо присутствия нет. По сути, всё выглядит неиспользованным и несёт безличное, почти стерильное ощущение, и Марк не чует ничего в этой комнате, не слышит ничего, кроме грозы. Глядя вверх на размытый дождём небесный просвет, он не может решить: хорошо это или плохо.

Пока дождь и непроглядная ночь за стеклом не становятся чем-то иным.

В сознании вспыхивает образ кого-то на крыше — распростёртого над световым люком и пялящегося на него дикими глазами, — но там никого нет. И всё же, как иногда слышишь едва различимый шёпот, он ощущает нечто зловещее. Нечто... там снаружи... не близко, но и не слишком далеко.

И оно знает... как-то оно знает, что он там тоже.

Брук появляется у верхней ступени лестницы. Нахмурившись, она садится рядом с ним на кровать. Она сидит близко, но не касается его. Марк смотрит в пол, готовясь к выговору. — Ты здорово задел чувства Сполдинга, — говорит она тихо. — И теперь он думает, что он лишний и что ты не хочешь его здесь.

— Он оправится.

— Не в этом дело. Он всё это организовал для нас, для тебя.

— Завтра утром извинюсь, — говорит он без особого раскаяния.

— Почему ты сказал ему это, Марк?

Он пожимает плечами.

— Хочешь таблетку? Станешь менее раздражённым.

— Я не раздражён. — Он берёт её руки в свои. Она не сопротивляется, но он чувствует напряжение в ней. — Я просто лягу спать.

— Нужно что-нибудь, чтобы помочь тебе уснуть?

Зачем она всегда так стремится его анестезировать?  — Нет, спасибо, — говорит он, высвобождая её руку.

Она кивает, выбирает верить тому, что знает как ложь. — Хорошо, отдохни тогда. Я скоро поднимусь.

Прежде чем вернуться вниз, Брук извлекает из чемодана Марка спортивные штаны и свитшот и, заботливо, кладёт их поперёк кровати для него. Они целуются на ночь, как это часто бывает в последнее время, — краткий, бесстрастный чмок в губы. Подлинная любовь остаётся, но жест лишился блеска, которым когда-то обладал, — страсти, силы. Как луна днём,  думает он: несмотря на свою глубокую красоту, она кажется неуместной и не в своём месте.

Держась за размытые вчерашние дни, которые, он знает, дадут лишь временное утешение, Марк раздевается, когда она уходит, переодевается в ночную одежду, надевает мокасины, потом откидывает простыни. Он гасит прикроватный светильник, возвращая лофт во тьму, — но вместо того, чтобы лечь, идёт к перилам. Добравшись до открытой лестницы, он приседает, стараясь остаться в тени, прижимается лицом к балясинам и смотрит вниз в гостиную шале.

Это напоминает Марку детство — конкретно мать. Когда он был ребёнком и пора было ложиться спать, мать провожала его до лестницы, и он поднимался наверх, а она прижималась лицом к балясинам, целуя его с каждой ступенькой, пока не переставала дотягиваться. Марк помнит, как смотрел с любовью на мать — она к тому времени посылала воздушные поцелуи, — улыбалась и говорила: — Спокойной ночи, солнышко. Мама тебя любит.

Его родители на пенсии, живут во Флориде. Марк редко их видит. Он скучает по отцу, но ещё больше — по маминым поцелуям. Он скучает по этим словам, по той любви и тихим, спокойным вечерам своего детства.

Расплываясь, лицо матери уплывает прочь, превращается в комнату внизу.

Брук сидит на диване, и Сполдинг присоединяется к ней мгновение спустя — несёт зажжённую свечу и два бокала. Он ставит их на журнальный столик рядом с бутылкой вина, начатой за ужином и теперь явно намеченной к тому, чтобы её допить. Марк слышит их голоса, но улавливает лишь каждое третье-четвёртое слово: они говорят тихо, по всей видимости, стараясь его не потревожить. В сочетании с шумом дождя он не может разобрать их разговор, поэтому следит вместо этого за выражениями лиц и языком тела. В какой-то момент, когда Брук снимает туфли и вытягивает ноги, его жена напоминает ему знакомых, у которых есть дети, — как те с облегчением опускаются и принимают более естественные, удобные позы, как только дети уложены спать.

Сполдинг наливает им обоим ещё по бокалу. Они чокаются и пьют. Он говорит больше всех, жестикулируя руками, как ему свойственно. Он нередко усмехается уголком рта, закатывает глаза и откидывается назад, разворачивая тело в угол дивана, чтобы удобнее смотреть на Брук. Он говорит что-то о том, чтобы развести огонь, или, возможно, растопить печь, — они и камин единственные источники тепла в шале. Она отвечает — насколько может понять Марк, — что не нужно: свечи и вина хватит на сегодняшний вечер. Другого освещения внизу теперь нет — только на кухне, слабо просачивающееся в гостиную и отбрасывающее узкую полоску у раздвижных дверей. В остальном Брук и Сполдинг купаются в тени и в мерцании свечного пламени. Марк не помнит, когда в последний раз видел её такой расслабленной. Она почти выглядит умиротворённой.

Почти.

Или это безопасность она ощущает сейчас? Одна лишь эта возможность разрывает ему сердце.

Наблюдая за ними, Марк замечает их взаимодействие — как старые друзья настолько непринуждённы друг с другом, что их движения отчётливо знакомы и могут быть прочитаны, расшифрованы и парированы на автомате. И всё же в углу притаивается нечто, витает в воздухе — инцидент  — чума, навещавшая их жизни и изменившая всё навсегда. И злая, и божественная разом, она одновременно принесла разрушение и возрождение, слив всё это в единый огненный, искорёженный идол, — дымящуюся кровавую жертву перед безразличными богами. Хотя он понимает: прятаться в темноте и подсматривать за ними, точно ревнивый муж, — мелко, — Марк остаётся там, где стоит.