— Это тебя не спасёт, — шепчет она откуда-то глубоко внутри него.

Не спасёт никого из них.

Три

Впервые он видит его в зеркале заднего вида — размытый силуэт, стоящий в подъездной аллее. Марк не может различить черты лица: заходящее за его спиной солнце скрывает всё, кроме контура. Мужчина высокий — не меньше метра девяноста, с виду крепкого сложения, — и всё же Марк не заметил его, когда въезжал во двор. Мужчина, по всей видимости, вошёл следом за ними — но как Марк его не увидел?

Брук замечает, что он смотрит в зеркало. — Что случилось?

— В аллее стоит мужчина.

Она оборачивается. — Что он делает?

— Просто стоит.

Марк щурится в надежде лучше рассмотреть. Они знают всех в своём небольшом районе, и даже при ограниченном обзоре он уверен: перед ним чужак.

Ночь наступает быстро — накатывает и ползёт за мужчиной следом, как чёрная волна.

— Кто это?

— Не знаю. — Марк вздыхает. — Наверное, какой-то торговый агент или кто-то заблудился и ищет дорогу.

Он говорит Брук оставаться на месте, и в тот же момент, когда выходит из машины, Марк ощущает нечто в воздухе — осязаемое напряжение, какого ему прежде никогда не приходилось испытывать.

Он не боится. Но должен был бы.

Он просыпается от кружения синих огней и понимает, что спал довольно долго. Мне ничего не снилось,  думает он. Киты бросили его.  Или, по мере того как он движется всё глубже в Нью-Йорк-апстейт, он просто слишком далеко — и океан слишком велик, чтобы они могли до него дотянуться? На улице темно; дождь прекратился, но дороги блестят, и недавние капли всё ещё покрывают окна машины. Огни захватывают — прекрасные и угрожающие одновременно, — но как-то странно искажены. Марк трёт глаза, принимая это за очередной эпизод, когда сквозь пелену крови и горя он смотрел на подобные огни. На этот раз размытость зрения — лишь остаток сна, и она быстро рассеивается.

— Что это такое? — слышит он голос Сполдинга, когда машина медленно тормозит.

В какой-то момент они съехали с шоссе на более просёлочную дорогу и теперь наткнулись на заграждение. Многочисленные машины дорожной полиции стоят вдоль обочины, несколько офицеров в дождевиках шагают туда-сюда с фонарями. Машина скорой помощи и пожарная стоят чуть в стороне; их красные огни смешиваются с огнями полицейских машин, окрашивая всю картину в потустороннее сияние. Цветные лучи непрерывно шарят по густому лесу по обе стороны дороги — как будто в соседних деревьях приземлился инопланетный корабль.

Марк наклоняет голову и смотрит на ночное небо. Огромные деревья нависают сверху, их вершины рисуют тени на мутной луне, уже укутанной в облака. Он воображает её окровавленной и капающей.

— Боже мой, — говорит Брук.

Автомобиль перевернулся в кювете на обочине. Стекло и обломки разбросаны на большой площади, неподалёку — двое тел. Одно накрыто простынёй. Второе окружено медиками.

Полицейские, указывая путь фонарями, направляют их машину и два впереди через узкий просвет, и вскоре место аварии остаётся позади — огни растворяются в темноте и расстоянии.

— Это вселяет скромность, — бормочет Сполдинг.

Брук устало кивает. — Надеюсь, тот человек выживет.

— Будем надеяться, — соглашается он, хотя звучит без особого оптимизма.

— Я видела только одну машину, они, должно быть, потеряли управление.

— Наверное, слишком быстро ехали. — Он смотрит на навигатор на приборной панели. — С учётом дождя и поворотов на этих просёлочных дорогах здесь очень опасно.

— По крайней мере, дождь поутих.

— Да, но дороги всё ещё скользкие.

Брук сжимает переносицу и закрывает глаза.

— Ты молишься? — спрашивает Сполдинг.

— Читаю «Богородице» за того человека.

— О, как по-католически. — Смешок у него лёгкий, но пренебрежительный.

— Ты тоже воспитан в католичестве.

— Да, и я до сих пор прихожу в себя.

— Что плохого — послать добрые мысли?

— Ничего, но я думал, ты давно перестала ходить на службы.

— Да, кроме Рождества. Иногда мы всё ещё ходим на полуночную мессу.

— Ну, не правда ли, трогательно?

— Не будь таким снисходительным. — Она игриво хлопает Сполдинга по плечу. — Некоторые из нас всё ещё верят, знаешь ли.

— Во что — в глупые сказки, колыбельные для умственно неполноценных?

— О, значит, теперь я умственно неполноценная?

— Давай смотреть правде в глаза, Брукки, ты всегда была немного тугодумкой.

— Странно, насколько я помню, именно у меня степень магистра.

— Ой.

— Не связывайся со мной, конторский служащий.

Пока они продолжают перешучиваться, Марк остаётся тихим, скрытым в темноте заднего сиденья. Прежде он никогда не понимал, насколько любит звук смеха Брук. Это замечательный звук, которого ему ужасно не хватало, и хотя они со Сполдингом занимаются не чем иным, как отгоняют свой страх смерти, он возьмёт его даже при таких сомнительных обстоятельствах.

Марк оборачивается и смотрит в заднее окно. Кружащиеся огни исчезли — поглощены ночью.

Он вдруг думает о магазине — конкретно о маленьких огоньках сигнализации, которую он выставлял каждый вечер при закрытии. Уже несколько месяцев он не был на работе и даже не заходил в магазин. Брук тоже взяла отпуск за свой счёт, и последние несколько месяцев они живут, расходуя её учительский пенсионный фонд и небольшие выплаты по инвалидности, которые получает Марк, — но, в отличие от него, она планирует вернуться к работе после Нового года, через несколько месяцев. Она бы вернулась и раньше — её работа всегда была для неё своего рода убежищем, — но знает: кому-то нужно присматривать за мужем. Как за беспомощным и безответственным ребёнком, которого нельзя оставить одного,  думает Марк.

В идеальном мире он тоже вернулся бы к работе, и всё стало бы как прежде. Но чем дольше он остаётся в стороне, тем менее вероятным это кажется. Гарт Петри, хозяин магазина, назначил его помощника управляющим, как только стало ясно, что Марк не выйдет на работу в ближайшее время. — Это временно, — сказал Гарт, заехав к ним домой сообщить новость. — Пока ты не вернёшься. — Гарт всегда обращался с Марком по справедливости, заботился о нём, и, хотя Марк конечно же ему ничего не должен — он трудился в магазине долгие годы и был надёжным, преданным сотрудником, — он знает: он подвёл не только Гарта и его персонал, но и самого себя, выйдя на инвалидность. Уиллис, его помощник, проработал в магазине чуть больше двух лет. Марк знает: Уиллис справится, — но всё равно чувствует вину за то, что не может выполнять эту работу сам. В конце концов, он потратил годы, чтобы дослужиться до должности управляющего. Теперь это кажется такой растратой, таким полным бессмыслием. Может, так и есть. Может, так было всегда.

Это временно.

Нет,  думает он. Ничто не временно. Всё длится вечно — особенно то, чему не следовало бы.

Время идёт. Марк не может точно сказать сколько, но некоторое время спустя Сполдинг объявляет: — Приехали!

Звук его голоса прерывает сосредоточенность Марка; он обращает внимание на гул машины, катящейся по внезапно неровной поверхности длинной узкой подъездной аллеи. Засыпанная белым гравием, она пронизывает темноту, точно осколки светящейся кости, разбросанные по земле.

Пока Марк прикидывает, сколько скелетов понадобилось бы для производства количества кости, достаточного, чтобы покрыть такой участок земли, машина останавливается.

Даже в зыбком лунном свете и жёстком свете автомобильных фар маленькое шале выглядит как нечто из сказки. Расположенное на уединённом, ухоженном участке в густом лесу, за которым вдали виднеется череда холмов, оно ждёт среди деревьев — как будто именно их.

Дождь возобновляется — барабанит по машине и льёт ещё сильнее, чем прежде. Сполдинг глушит двигатель, но оставляет фары.

— Красиво, — говорит Брук, оглядываясь на Марка как бы в поисках подтверждения.

— Да, — отвечает он, стараясь звучать оживлённее. — Очень мило.

Сполдинг роется по карманам, пока не находит ключ от входной двери, потом открывает багажник с помощью рычажка рядом с рулём и гасит фары. — Не промокнуть тут не получится, ребята, так что просто хватаем сумки и бежим что есть духу к двери.

— Только не растай, — поддразнивает Брук, — ты же сахарный.

— Иди ты.

— Мне сначала нужен нормальный ужин, я ужасно голодна.

— Давайте зайдём и посмотрим, что можно состряпать.

— Состряпать? Ах, как трогательно.

— Я уже говорил, что ты можешь идти ты?

Начав со среднего пальца, Брук игриво считает до трёх, и все выскакивают из машины, бегут к багажнику, хватают чемоданы и мчатся к шале. Она смеётся непринуждённо — звук её радости просеивается сквозь дождь, пока кроссовки плещутся в лужах. Сполдинг тоже смеётся, говорит что-то, чего Марк не может разобрать, пока бежит за ним к ступеням террасы.

Пока Сполдинг и Брук торопятся по ступенькам и жмутся у двери, Марк резко останавливается в нескольких шагах от шале. Его взгляд скользит от тёмного неба к окружающему лесу, к дальним холмам. Дождь льёт потоками, но он и не думает укрываться. Здесь есть что-то прекрасное — чистое и мощное. Он улыбается, чувствуя, как дождевая вода льётся на глаза, бежит по лицу и проникает в рот.

— Марк? — зовёт Брук из теперь уже открытого дверного проёма, и поток света возникает за её спиной внутри шале. — Ну же, ты весь промок!

Он остаётся на месте, чемодан болтается в опущенной руке. Вокруг клубятся бесчисленные ароматы. Он вдыхает их. Деревья, трава, земля под ними, умирающие листья и ночной воздух — всё это влажное, мокрое, капающее, — он чует их все разом в едином интенсивном вихре, который сотрясает чувства и оставляет его лёгким в голове и без дыхания. Но он не испуган. Напротив — он ощущает себя по-настоящему живым и причастным ко всему; частью чего-то настолько большего и значительного, чем он сам, что разум едва может это охватить. Ощущение напоминает ему сны, китов и их прекрасные меланхоличные песни — поверхность, которую он только начал царапать, за которой скрываются бесчисленные тайны.

Брук и Марк занимают лофт, Сполдинг бросает вещи в большей из двух нижних спален. Шале во всём таково, каким описывал его Сполдинг: чистое, аккуратное и полностью меблированное — скромно, но практично, с небольшим кирпичным камином у задней стены. Есть электричество, канализация и дровяная печь для отопления, но нет телефона и телевизора, только стойковое радио на кухне и небольшой музыкальный центр в гостиной. В шкафах пусто — разве что приправы, — в холодильнике — коробка пищевой соды, две пластиковые бутыли воды и несколько соусов.

К счастью, Сполдинг упаковал и привёз двойную упаковку куриного супа Mrs. Grass's, буханку итальянского хлеба и бутылку розового зинфанделя. — Это на сегодняшний вечер.

— Хорошо. Хорошая погода для супа. — Брук выбирает кастрюлю из тех, что висят над островом на кухне, наполняет водой и ставит на газовую плиту.

— Видишь? — Сполдинг указывает себе на висок. — Всегда думаю наперёд.

— Я и задумалась, что за запах.

— Уморительно. Утром поедем в город и купим продуктов. По словам Скотта, центр Даскара примерно в пятнадцати минутах отсюда. Уверен, там настоящий кипящий мегаполис.

— Там должен быть хоть какой-нибудь продуктовый магазин.

— Уверен. — Он вытаскивает BlackBerry из-за пояса. — Ладно, стационарного телефона нет, давайте быстро проверим мобильные.

Брук тоже проверяет свой. Оба получают умеренный, но приемлемый сигнал. Марк, вяло стоящий у пары раздвижных стеклянных дверей, ведущих на заднюю террасу, держит руки в карманах. Мобильного телефона у него нет вот уже несколько месяцев. Медсестра, оформлявшая его поступление, забрала его, когда он впервые попал в больницу, и с тех пор он его не видел. Насколько ему известно, они вернули телефон Брук вместе с остальными личными вещами, и она убрала его в какой-то ящик дома. Он даже не уверен, что ещё оплачивается тариф. Какое это имеет значение? Кому он позвонит? Кто позвонит ему? Он же надломлен — а ничто так быстро не отпугивает людей.

Он почему-то представляет, как телефон всё равно звонит — звук его глухой и уплывает в тишину пустых, безжизненных комнат в Массачусетсе. В этом есть нечто одновременно грустное и смешное: они стоят под искусственным светом в том, что кажется Марку огромной ненастоящей хижиной — так далеко от дома, — укрытые в первозданном лесу, придуманном фантазией игривого ребёнка.

За окнами дождь не унимается, с яростью обрушивается на шале и брызжет на стеклянные двери лесным мусором и мёртвыми листьями. Все трое делают вид, что не замечают, как он разбушевался, как он давит и заточает их. Брук порхает по кухне в поисках тарелок и столовых приборов; найдя и то и другое, накрывает на стол. Сполдинг появляется из спальни с приземистой свечой, ставит её в центр стола и поджигает спичкой из коробки, найденной рядом с камином. Марк держится в стороне, бесцельно бродит по гостиной, впитывая всё вокруг и стараясь пробиться сквозь статику, забившую его разум. Ему ужасно хочется сосредоточиться на чём-нибудь — на чём угодно, — кроме этого мозгового белого шума, но гроза мешает либо ему, либо тем, кто пытается выйти на связь, — он не уверен, кому именно.

— Голова болит?

Марк оборачивается к кухне и встречает обеспокоенный взгляд жены. — Немного. Я в порядке.