Сполдинг так и не догадался, что в действительности его ожидали два года в местном общественном колледже; что, получив диплом ассоциата по бухгалтерскому учёту, он пройдёт через череду неблагодарных работ и в итоге — через серую карьеру в огромной корпорации в Бостоне, а затем, после нескольких лет и перевода, в Чикаго. У него было несколько серьёзных отношений, но ни одно не длилось долго, и чем старше он становился, тем вероятнее казалось, что Сполдинг проживёт жизнь холостяком.

Увы, когда все они подбираются к сорока с небольшим, это уже не выглядит вероятным — это очевидно, ибо, умея быть заботливым и любящим, Сполдинг порой бывает поразительно трудным в общении. Он так и не вырос из желания (а может, потребности) постоянно быть в центре внимания; высказывает свои обширные мнения напрямик, как правило с покровительственной ноткой, и обнаруживает горечь к жизни, которая обыкновенно выражается в запоях. В сочетании с вечными эгоцентричными привычками давно одинокого человека и неизменной потребностью чувствовать себя выше всех, с кем он соприкасается, это породило за эти годы многочисленные трудности — не только с теми, с кем он встречается, но и с дружбами, которые он пытается, однако неизменно не может сохранить.

Спустя все эти годы они со Сполдингом достаточно много разговаривают по телефону, но видятся лишь два-три раза в год — когда Сполдинг прилетает на праздники, в отпуск или по другим особым поводам.

И всё же Марк и Брук остаются его лучшими друзьями... пожалуй, единственными друзьями.

Для Брук и Марка их совместная жизнь постепенно развивалась и крепла, превратившись из школьного романа в зрелый супружеский союз. Пока Марк работал в магазине канцелярских товаров, Брук поступила в местный колледж, устремившись к мечте однажды стать учителем. Незадолго до окончания Брук колледжа Марк был наконец назначен управляющим магазином, и после долгой помолвки они поженились год спустя и отправились в совместное плавание. С каждым годом, казалось, жизнь становилась лучше. Брук продолжила образование, затем получила место учителя в средней школе соседнего городка, и к тридцати годам они с Марком купили скромный, но уютный двухспальный особняк в тихом районе на конце тупиковой улицы в городе. Образ любителя сигарет в чёрной кожаной куртке и позёра «слишком крутого для школы» остался приятным воспоминанием; Марк прошёл несколько курсов творческого письма в колледже и опубликовал несколько рассказов к тридцати годам, но писательство так и не принесло ему ничего существенного. Оставаясь по-прежнему отчасти бунтарём, он чуть смягчился с возрастом и смирился с тем, что никогда не станет Керуаком или кем-то хотя бы близким к нему. Сполдинг оказался прав. Он осел здесь — сам собой, — заперты в жизни, где довольства и тихого разочарования поровну. В ящике письменного стола дома лежали три законченных романа, но все они многократно получали отказы почти от каждого издателя в мире. Глубоко опечаленный, он со временем научился жить со своим провалом как писателя и великого бунтаря и как мог старался сосредоточиться на работе и браке.

Они с Брук жили скромно и счастливо.

Единственной настоящей больной темой в их жизни был вопрос о детях. Оба хотели детей, но вскоре после женитьбы — они уже несколько месяцев пытались зачать — визит к врачу выявил у Марка бесплодие. Оба были опустошены, но Брук напомнила ему, что они всегда могут усыновить, умело скрывая свою боль, как это ей нередко удавалось. Главное — что они есть друг у друга и любят друг друга глубокой любовью, сказала она, и хотя он верил в это до мозга костей, впервые в жизни почувствовал, что подвёл не только себя, но и жену.

Тогда он ещё не знал, что это только начало.

На протяжении следующих нескольких лет они периодически обсуждали усыновление, но решили подождать. Два десятилетия спустя они всё ещё ждали, всё ещё говорили об этом время от времени, как будто это могло стать реальностью, — и, возможно, до инцидента так оно и было.

Предмет зависти друзей и родственников, они единственная пара, которой удалось сохранить отношения за все эти годы, ведь, к сожалению, все остальные знакомые, женившиеся примерно в то же время, давно развелись или разошлись. Чуть больше года назад они отпраздновали девятнадцатую годовщину свадьбы, и казалось — возможно всё. Счастье было не роскошью, а данностью. Но ни один из них не мог предположить, что двадцатая годовщина придётся на такое горе.

Отпразднованная несколько месяцев назад, она оказалась тихой и натужной. Собрались несколько близких друзей и родственников; был торт, шампанское и неловкий светский разговор. Хотя Брук тоже была сама не своя — он никогда не забудет, каким осунувшимся и бледным было её лицо в тот день, — Марк был, вне всяких сомнений, восьмисоткилограммовой гориллой в комнате, и все это понимали. Только что выписавшись из больницы, он продержится дома ещё лишь несколько дней, после чего ему снова придётся вернуться туда. Сполдинг позвонил и извинился, что не смог приехать. Он заранее забронировал пышный тур по Европе и не успевал вернуться вовремя.

Брук была на него в обиде за то, что он пропустил этот день, — считала, что его присутствие могло бы помочь выздоровлению Марка. Но Марк думал, что так даже лучше. Он не хотел, чтобы Сполдинг видел его таким.

Нынешняя версия себя, думает Марк, и без того достаточно жалка.

Второе возвращение домой из больницы прошло лучше первого, и казалось, что он справится. Марк решил при необходимости притворяться, что всё хорошо, — но обратно туда он не вернётся никогда. Надо найти способ жить за пределами тех ужасных стен — или умереть, пытаясь. Он принял это решение в свой последний там вечер, лёжа на той жуткой жёсткой кровати с хрустящими простынями, пахнущими хлоркой, смотря на трещины в потолке и слушая, как сосед на соседней кровати храпит и булькает точно сломанный кран.

Как каждую ночь, ему дали лекарство, чтобы помочь уснуть. Оно оставило его в дремотном состоянии, но он почти уверен — и сейчас тоже, — что ещё бодрствовал, когда дверь в палату открылась и вошла тёмная фигура. Свет из коридора раздвинул тени, обнажив миниатюрную медсестру в полной форме и шапочке. Он помнит, что ему показалось странным видеть медсестру в шапочке: никто из персонала отделения, которых он видел раньше, её не носил. Ещё он помнит, что решил: она, должно быть, новенькая в ночной смене, поскольку прежде он её не видел.

Когда дверь медленно закрылась за ней, лунный свет, сочившийся через единственное окно в палате, лёг на её лицо. Ей было, пожалуй, около тридцати, и она была одной из самых ослепительно красивых женщин, которых он когда-либо видел. Волосы воронова крыла, подобранные под шапочку; кожа безупречная; глаза большие, выразительные и настолько тёмно-карие, что тоже граничили с чёрным.

Притягательность её фигуры угадывалась даже под безликой полиэстеровой формой.

Марк лежал неподвижно, голова прижата к подушке, не в силах оторвать от неё взгляда. В эту ночь в отделении стояла необычная тишина. Ни стонов, ни криков, ни торопливых шагов санитаров и медсестёр по коридорам, ни редкого приглушённого разговора у ближайшего сестринского поста в конце коридора. Было так тихо, что он даже засомневался, не снится ли ему всё это. Но потом медсестра пересекла комнату плавной походкой, остановилась у его кровати, и её прекрасные глаза взглянули на него сверху вниз — с равной долей красоты и напряжённости.

Несмотря на красоту, в этой женщине было что-то странное.

Что-то тревожащее.

Марк заметил татуировку змеи, обвившей левое запястье, — хвост уходил на ладонь, голова достигала начала предплечья. Тело змеи было серым и толстым, язык раздвоенный и выпущенный наружу. Она заметила его взгляд и кивнула — как будто это должно было что-то ему сказать, как будто они разделили теперь тайну. От женщины исходил соблазнительный, но едва уловимый запах — что-то похожее на духи, но не похожее ни на что, что он прежде чувствовал. Он оставил его в дурмане, опьянённым похотью; Марк почувствовал, как под простынями начинает возбуждаться, несмотря на все попытки противостоять этому. Женщина заметила и это, с насмешливым любопытством скользнув взглядом по образовавшемуся под простынями бугорку. Она улыбнулась, раздвинув полные губы и открыв красивые, идеальные, ослепительно-белые зубы.

— Таблетки, которые вам дают, — сказала она тихим голосом, — они заставляют вас видеть сны, не так ли?

— Да.

— Это не сны. — Наклоняясь ближе и перегибаясь вперёд, она потянулась к нему, схватила голову его эрекции и сжала сквозь простыни. — Вы понимаете?

Он непроизвольно застонал, когда оргазм взорвался в нём, сотрясая его тело дрожью и волной экстаза, какого он никогда не знал и даже не мог себе представить. Это было так интенсивно, что в какой-то момент он буквально потерял сознание, а придя в себя, обнаружил её всё ещё здесь, всё ещё наблюдающей за ним, руки снова по швам.

Даже когда он пытался отдышаться и унять дрожь, его захлестнула волна вины. У него не было физического контакта ни с кем, кроме Брук, уже много лет. Он не хотел этого, но не мог ему сопротивляться, не смог удержаться. Одно лишь прикосновение этой женщины сорвало его с обрыва. Как это вообще возможно?

— Кто вы? — прошептал он. — Зачем вы это сделали?

— Слушайте то, что вам предстоит скоро услышать, — сказала медсестра тем же тихим голосом, её глаза прожигали его насквозь. — Обращайте внимание на то, что вам предстоит скоро увидеть.

Марк почувствовал, как кивает, — но всё ещё не мог пошевелиться или поднять голову от подушки. — Вы не медсестра, — сказал он, когда она двинулась прочь. — Вы не...

Она остановилась у двери и, снова скрытая в тени, оглянулась на него. Медленно поднесла палец к губам. — Тсс.

Едва она выскользнула в коридор и дверь закрылась за ней, Марк смог сесть. Всё ещё кружилась голова от оргазма и туманило рассудок от лекарств, но он всё же сумел перевалиться с кровати и добраться до двери.

Коридор был пуст. Женщина исчезла.

Храп соседа по палате вернул его в реальность. Он закрыл дверь и тихо прошёл к своей кровати. Пижамные брюки были влажными и в пятнах, он чувствовал, как сперма стекает по внутренней стороне бёдер. Устыдившись, он пошёл искать полотенце, чтобы вытереться, — но что-то в углу периферийного зрения поймало лунный свет. На миг что-то блеснуло — достаточно долго, чтобы притянуть его взгляд. Там, в окне, висела искусная шёлковая паутина с маленьким пауком, подвешенным на ней. Хотя Марк всегда недолюбливал пауков и боялся их, он стоял как заворожённый, не в силах отвести взгляд или думать ни о чём другом.

Слушайте то, что вам предстоит скоро услышать.

И он понял в ту же долю секунды: происходит нечто, что он не может ни объяснить, ни отрицать. Он не знал, как и даже зачем, но там, в лунном свете, глядя на паука и его замысловатую паутину, Марк понял: что-то где-то пытается общаться с ним через это крохотное создание.

Это не сны.

Паук вдруг проворно вскарабкался вверх по нитям, меняя позицию — словно стараясь получше разглядеть луну, свисавшую прямо за окном. Или, может быть, получше разглядеть его.

Марк почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом.

Вы понимаете?

— Господи, помоги мне, — прошептал он. — Да.

С той ночи Марк понимает: сколько бы таблеток ему ни давали, сколько бы анализов ни проводили и сколько бы сеансов терапии ни назначали, он не может быть там в здравом рассудке. Он может быть в здравом рассудке, только если свободен. Он может быть свободен, только если рядом Брук. Ему нужно просыпаться рядом с ней, видеть её лицо — потому что, когда он смотрит на неё, видит всё, что ему необходимо знать. Всё здесь: тайны, ложь и правда.

Марку особенно нравится смотреть на неё, пока она спит. Или в те тихо-беспечные мгновения сразу после близости, когда её глаза закрыты, грудь ровно и глубоко поднимается и опускается, она легко облизывает губы — всё снова и снова — с непреднамеренной эротичностью. Он любит, как её грудь всё ещё блестит от пота, как напряжены соски, как запала живот, как руки переброшены через лоб, ноги слегка раздвинуты, носки вытянуты. Но больше всего он любит, как её глаза быстро движутся под веками — словно она в фазе быстрого сна, — разум сознателен и бодрствует, но всё ещё грезит о недавних мгновениях, когда они сжимали друг друга крепко, он был внутри неё и её дыхание вырывалось шёпотом и короткими крохотными всхлипами.

Теперь эти глаза ищут любовь, счастье, безопасность, которую они знали прежде, — и он может лишь гадать, что на самом деле видит и чувствует Брук, открывая глаза и глядя на его лицо. Она тоже до сих пор слышит крики?

Слышит ли она, как он плачет, рыдает, как ребёнок?

Занавесы крови и слёз раздвигаются, возвращая его на заднее сиденье прокатного автомобиля Сполдинга. Дворники мерно машут, небо темнеет, дождь усиливается. Седан — капсула из металла, пластика и стекла — мчится по шоссе сквозь грозу. Нет больше копны волос у Сполдинга: он коротко подстрижен и причёсан по-деловому, как любой добросовестный корпоративный сотрудник. Неповторимый облик молодости уступил место чему-то обыденному, куда менее интересному и, к сожалению, совершенно необходимому. Это справедливо для каждого из них, но у него это особенно заметно. Морщины на его лице углубились сильнее, чем у них, виски тронула незначительная седина, похожая на слухи. Всё это придаёт Сполдингу зрелый и основательный вид — хотя, по всей видимости, он не является ни тем ни другим.

Броня,  думает Марк; воспоминания о ночной медсестре текут через его сознание.