— Он сломлен, Сполдинг. Он надломлен.

— А разве мы нет?

— Степень — вот в чём суть.

— Но ты говорила, что врачи сказали: неврологически всё в порядке.

— У него было сильное сотрясение, но никаких признаков стойкого неврологического повреждения не обнаружили. Психиатр сказал, что расстройство, от которого страдает Марк, определённо эмоционального характера.

— А ты? Ты в порядке?

— Постепенно прихожу в себя, но меня больше беспокоит он. Я хочу вернуть своего мужа. Он мне нужен.

— Он справится. Что бы ни происходило — это всё ещё он, там, внутри.

— Но сколько его там осталось?

Таблетки помогают унять общую тревогу и большинство навязчивых мыслей, но эта задерживается, сражается с химическими армиями, маршем движущимися по его крови, и превращается в зачатки гнева, прежде чем наконец рассеивается и уходит. Хотя он рад её исчезновению, Марк знает: гнев вернётся в какой-нибудь иной форме, каким-нибудь иным путём. Это лишь вопрос времени. Он не останется прогнанным. Не навсегда. Не без большего количества таблеток. Не без большего количества сна. Не без большего количества расстояния и времени и пресловутого исцеления — и всего прочего, в чём все уверяют его, что оно ждёт за следующим поворотом дороги.

Брук нашла покой в каком-то смысле, или по меньшей мере нечто к нему близкое. Почему он не может? Она сильнее его, всегда была.

Может быть, всё так просто.

По иронии судьбы именно Сполдинг нашёл Брук. Он встречался с ней в старшей школе первым — пусть и недолго — и именно Сполдинг первым познакомил её с Марком. Уже за одно это Марк чувствует, что обязан ему жизнью, дружбой и неизменной преданностью. Даже спустя всё это время, когда они приближаются к сорокалетию, отдать этот долг невозможно, и он это знает.

Они оба знают.

Марк всегда задавался вопросом: как Брук могла быть привлечена и к нему, и к Сполдингу, — ведь даже внешне они разительно не похожи. Марк ниже и коренастее, со скрытой, но заметной силой в сложении и средиземноморскими чертами лица, отражающими итальянское происхождение. В редкие случаи, когда за эти годы он поднимал эту тему, Брук неизменно смеялась и отмахивалась. — Эти двое отношений даже отдалённо не сравнимы, — смеётся она. — Мы с тобой влюбились быстро. Я знала, что ты тот самый, в первые же дни после знакомства. Сполдинга я всегда любила, но как парень и девушка мы с ним никогда не были так хороши, как ты и я. Пока есть ты, Сполдинг и я — лучшие друзья, чем что-либо иное.

— Я всегда думал, что Брук замечательная, — говорил ему Сполдинг много раз, — и солгал бы, если бы сказал, что не нахожу её привлекательной. Она умна, красива и один из добрейших людей, которых я знал. Конечно, я её люблю — всегда любил и буду любить, — но она влюблена в тебя, Марк, а не в меня. Ты всегда был для неё всем.

Это отчасти объясняет по меньшей мере часть напряжения, которое иногда возникает между тремя из них. Чаще всего они прекрасно ладят, как и должны старые друзья, но бывают моменты, когда призраки прошлого всплывают вновь. Они всегда составляли тройственный круг, с молчаливым пониманием: что бы ни случилось, они будут друзьями навсегда. Но в конечном счёте реальность такова: Марк и Брук выбрали друг друга, а не его. Хотя об этом редко говорят вслух, они с Брук оба понимают: в каком-то смысле Сполдинг так и не оправился от этого полностью. Он потерял не только подругу — он потерял её в пользу лучшего друга, а значит, потерял их обоих. Если бы Марк и Брук никогда не влюбились, их жизни наверняка сложились бы иначе. Если бы он остался верным и холостым партнёром Сполдинга, кто знает, чего бы они достигли вместе, какими другими путями пошли бы их жизни? Хотя Марк не может представить себе счастья без Брук, он знает: для Сполдинга этот сценарий — увлекательная и нередко мучительная фантазия.

Теперь Марк задаётся вопросом, думает ли об этом и Брук. Должна.

До инцидента ему никогда не приходило в голову, что жена может сожалеть о своей жизни с ним или сомневаться в ней. Их брак не был идеальным, но они были счастливы. Она была счастлива.

— Как мы там сзади? — спрашивает Сполдинг, поглядывая в зеркало заднего вида.

Марк видит в этих глазах историю — годы дружбы и радости, смятения и боли, гнева и обиды, привязанности и сожаления, — всё это плавает в тёмных карих омутах. — Почему ты спрашиваешь меня об этом, как будто я ребёнок?

Оглянувшись, Брук бросает мужу мягкий укоризненный взгляд.

Марк вздыхает и снова смотрит в окно на красочную сельскую местность. — Нормально. Прости.

— Не за что. — Сполдинг широко улыбается; зубы у него длинные и ровные, но потускневшие и слегка окрашенные от многолетнего чёрного кофе и сигарет. Он перестраивается и набирает скорость. — Прости, если прозвучал снисходительно, это было непреднамеренно.

— Итак, — быстро говорит Брук, — расскажи нам больше об этом месте. Звучит замечательно.

Марк глубже оседает в кресло, складывает руки на груди и старается уйти от мыслей и неразличимых звуков, толпящихся у него в голове. Он слушает — хотя и вполуха — рассказ Сполдинга об их конечном пункте назначения. Затерянный среди сотен миль сельской глубинки неподалёку от гор Катскилл, крошечный хутор Даскар в штате Нью-Йорк находится примерно в шести с половиной часах езды от их скромного дома на Кейп-Код и в двух часах к северу от Нью-Йорк-Сити.

Ехать ещё несколько часов, но Марк старается не думать об этом: чем дольше он сидит в машине, тем сильнее беспокоится.

— Это современное шале, — говорит Сполдинг с большей, чем обычно, воодушевлённостью в голосе. — Я сам там не бывал, но Скотт — хозяин, тот мой коллега, о котором я рассказывал — показал мне фотографии. Соборные потолки и стеклянные двери, открытая терраса по периметру, кухня, полноценная ванная, две спальни внизу и большой лофт наверху с видом на первый этаж. Дом стоит в конце гравийной подъездной аллеи, прямо у просёлочной дороги, которая выглядит как что-то с картины Нормана Рокуэлла — не шучу, — на десяти акрах земли, так что очень уединённо. Совершенно потрясающая местность.

— Как тебе удалось всё организовать так быстро? — спрашивает Брук.

— Как будто моей неправдоподобной силе убеждения есть какой-то предел. — Сполдинг лукаво вскидывает брови. — К тому же Скотт был мне должен за счёт, который я уладил пару месяцев назад. Я знал, что у него есть домик в Нью-Йорке, и что сам он с женой и детьми приезжает туда от силы раз-два в год. Когда он спросил, чем может отблагодарить меня за то, что я выручил его, я попросил домик на неделю. Решил, что нам всем пойдёт на пользу.

Марк понимает, что этот разговор затеян в основном ради него, но не мешает им — пусть исполняют свои роли и говорят свои слова без помех. Его больше занимают чёрные тучи, собравшиеся на горизонте.

— Звучит чудесно. — Брук поворачивается на сиденье — лицо оживлённое, напряжённое. — Правда, милый?

— Да, — тихо отвечает Марк, не в силах смотреть на неё. — Замечательно.

Как по команде, дождевые капли стучат по лобовому стеклу. Он сразу слышит то, чего не слышат остальные, — подлинный ритм, — язык шёпотов внутри них и за ними. Марк закрывает глаза, отключает всё остальное и слушает внимательнее. В отличие от песен китов, которые ему ещё предстоит полностью разгадать, это он понимает. Это он знает. Но оно как-то опустошает его, высасывает силы, пока он не чувствует, что буквально растворяется и соскальзывает в небытие, превращается в призрачную фигуру, невидимую простому глазу. Защитный механизм, быть может, — духовный камуфляж, призванный укрыть его от того, что охотится на него даже сейчас.

И всё же он остаётся. Плоть. Кровь. Кость.

Уязвимый, как прежде, он прячет своё мягкое белое брюхо и торопится сквозь тёмные узкие лабиринты своего разума.

На этот раз его преследует не вода. Огонь. Чудовищно искажённые видения женщин в чёрных монашеских облачениях — монахинь — в агонии; потрескавшиеся, окровавленные губы движутся в беззвучной молитве, пока мужчины во фронтирской одежде прибивают их к деревянным крестам, привязывают к деревьям и сжигают заживо. Огонь пробивается сквозь тьму. Ад пришёл на землю в эту кровавую ночь. Но это не Салем. Это не простые вдовы, обвинённые в колдовстве мстительными детьми. Это предполагаемые невесты Христовы, посланницы света, — закланные, как поклоняемый ими Агнец Божий...

Сквозь время, ветер, дождь и мили, отделяющие Марка от судьбы, которую он никогда не сможет изменить, что-то зовёт его. Зовёт их всех.

Вот оно, спрятанное в дожде. Теперь он слышит это так отчётливо.

Это не человек.

Два

Прежде, в тишине их жизни — в покое, — бывали моменты, когда Маркус дивился своему счастью, кутался в него, как в одеяло, и укрывался им от холода. Он всегда ожидал жизни более яркой и насыщенной, но обнаружил, что доволен мирным и относительно незатейливым существованием, которое они с Брук делили. Их жизни стали по-настоящему обыкновенными — он управлял небольшим магазином канцелярских товаров, она преподавала английский язык в местной средней школе, — и, насколько ему было известно, они не могли быть счастливее.

Они со Сполдингом подружились первыми. Они познакомились в неполной средней школе и завязали неожиданную дружбу. Высокий уже тогда, Сполдинг был долговязым, с узкими плечами, крошечной талией и шапкой длинных вьющихся коричневых волос в духе рок-звёзды восьмидесятых, которая придавала ему нечто женственное — как какому-то нескладному подиумному манекену. Но в отличие от этих трупоподобных моделей с пустыми взглядами и мёртвыми глазами, Сполдинг обладал обаянием, воздухом уверенности, стиля и шарма, далеко опережавшими его годы, что в сочетании с острым и нередко саркастическим умом и угловатыми чертами лица — бесстыдно любопытными глазами, большим кривоватым носом и квадратным подбородком — давало в итоге человека, которого все замечали и о котором имели сильные мнения. Как и в зрелой жизни, в школе мало кто испытывал к Сполдингу Смиту нейтральные чувства. Его либо обожали, либо ненавидели — и, как правило, с полным на то основанием. Хотя в школе он не пользовался бешеной популярностью, у Сполдинга был небольшой круг друзей и он был бесспорным самоназначенным лидером среди них. Его интересы в основном сводились к книгам, кино, музыке и театральному кружку. Несмотря на то что большинство школьных постановок получались ужасными, Сполдинг самозабвенно и с огромным энтузиазмом работал над каждой из них — трудился за кулисами: управлял светом, звуком или занавесом, а порой и выходил на сцену в качестве актёра. Хотя он нередко держался как искушённый человек мира, в действительности жил в скромных условиях. Как и семья Марка, его была из рабочих, не яхт-клубного типа, но, в отличие от Марка, Сполдинг, казалось, всегда стыдился этого и по какой-то причине испытывал потребность быть сложнее и утончённее, чем большинство.

Пока Сполдинг оттачивал свою крупноформатную персону, Марк оставался социально замкнутым, бунтарским подростком, который, кажется, упивался ролью школьного ниспровергателя устоев. В старшей школе он недолго был членом и футбольной, и бейсбольной команд, но никогда не был типичным спортсменом. Более того — у него было мало друзей, и в общении с товарищами по команде вне школы он почти не участвовал. В отличие от Сполдинга, который процветал в школьной среде, Марк находил учёбу скучной, неудовлетворительной и нередко доводящей до исступления своим лицемерием. Несмотря на способности, он предпочитал самообразование и ещё юным смотрел вперёд — туда, где вместо хождения из класса в класс он мог бы выйти в мир и сделать себе жизнь. В мечтах он в конечном счёте осядет и заведёт обычную жизнь — женится на умной, красивой и преданной женщине, которая действительно его понимает; у них будут дети, двое, наверное: мальчик и девочка; собака и кошка; хороший дом; пара машин и счастливая, тихая жизнь. Но до тех пор он будет бросать вызов условностям и смело переживать всё, что задумал, на своих условиях — в ритме собственного барабанщика — и найдёт своё место в мире, в котором всегда чувствовал себя чужим. Он понятия не имел, что это может значить, — и, пожалуй, именно это так и манило. Он всегда любил писать и нередко сочинял короткие рассказы, которые никому не показывал, кроме Сполдинга. Может быть, частенько думал он, станет новым Джеком Керуаком.

Порой желания Марка совпадали со стремлениями Сполдинга — тот тоже собирался сделать всё, побывать везде и прожить волнующую, полную приключений жизнь. Но в отличие от Марка, Сполдинг не просто хотел быть частью истеблишмента — он планировал им управлять и использовать в своих целях. Он собирался стать кинозвездой или, возможно, прославленным драматургом и, разумеется, рассчитывал, что лучший друг разделит эти планы и будет рядом. Когда Марк не разделял жажды многих из тех же вещей, Сполдинг никогда не мог понять почему и нередко отчитывал его за это.

— Боже мой, — говорил он, — возьмись уже за что-нибудь, а? Ты напоминаешь мне Брандо в «Дикаре», которого спрашивают, против чего он бунтует, а он отвечает: «Что предложите?» Нет никакого смысла быть бунтарём ради бунтарства. Зачем тебе быть Керуаком, когда ты мог бы стать М. Р. Бэньоном! — Сполдинг уже решил: если Марк станет писателем, он должен использовать инициалы М. Р. вместо полных имён Маркус и Роберт. — Там целый мир, Марк. Вещи, которые надо увидеть и пережить, места, куда надо поехать, люди, с которыми надо познакомиться, жизнь, которую надо прожить, — и если ты не возьмёшься за ум, то окажешься в этой дыре с какой-нибудь никчёмной работой, понял? Так что к чёрту всё это. Мы вырвемся отсюда. Мы совершим великие дела, вот увидишь.