Сады ночи

Грег Ф. Гифьюн

Лешель Вудард посвящается

«Мир людей грезит, он сошёл с ума во сне, и змея душит его, но он не может проснуться». — Д. Г. Лоуренс

Пролог

Оно движется сквозь высокую траву подобно тени; единственное свидетельство того, что зверь существует в действительности, а не является игрой света и воображения, — мелькающий пушистый хвост. На краю поля лиса останавливается, наклоняет голову и нюхает воздух. Холодный октябрьский ветер спускается с вершины далёкого холма, пересекает открытое поле, а затем пробирается сквозь высокую траву по ту сторону, заставляя стебли раскачиваться взад и вперёд — точно бесчисленные зовущие пальцы. Хотя сумерки только-только наступили, густой лес на дальнем краю уже погрузился во мрак. Большинство листьев окрасились в яркий жёлтый, бурый и оранжевый, но скоро — совсем скоро — они опадут мёртвыми, и наступит зима. Пока же приходит лишь ночь. И этого достаточно. Она крадётся, точно ветер, всколыхивая всё живущее внутри неё, но, несмотря на смену света и тьмы, время, кажется, остановилось здесь — и вокруг стоит жуткая тишина.

Лиса чует это странное изменение в воздухе, однако не двигается с места; её взгляд прикован к огромному дереву на вершине холма. Древнее, с толстым стволом и длинными узловатыми ветвями, что тянутся к пепельному небу, словно щупальца, дерево — голое и почерневшее, будто сожжённое много лет назад, — стоит на горизонте одиноко, точно страж, надзирающий над всем, что простирается по ту его сторону.

Колодцы... фермерский дом... сёстры...   Прошлое... настоящее... будущее...

Лиса рвётся вперёд — так же стремительно, как грациозно — и мчится через поле, крадучись поднимается на холм, а затем резко останавливается в нескольких шагах от огромного дерева.

Четыре оленя наблюдают за лисой у подножия дерева, подняв и повернув головы. Одного её присутствия достаточно, чтобы спугнуть их; олени срываются и несутся по противоположному полю к задней части фермерского дома внизу. Порыв ветра всколыхивается у них в след, пока они инстинктивно описывают широкую дугу вокруг старого амбара и исчезают в лесу.

Взгляд лисы скользит к трём маленьким деревянным колодцам с вёдрами на верёвках — неподалёку от дерева.

Но кое-что другое её отвлекает.

Внизу тусклый жёлтый свет заливает одно из окон фермерского дома.

Они не спят.

Ночь опускается резче, быстрее.

Большой серый полоз скользит по дереву сверху и беззвучно обвивается вокруг ближайшей ветви. Его раздвоенный язык подрагивает; чёрные, как жидкость, глаза — мёртвые, но насмешливые.

Парадная дверь старого фермерского дома открывается со скрипучим стоном, и звук раскатывается вверх по склону холма. Выходит силуэт — тело укрыто с головы до ног чем-то похожим на тёмный саван. Следом, гуськом, появляются ещё двое, каждый держит зажжённую свечу, пока все трое движутся через двор к холму. Саваны метут землю и скрывают ноги, однако три фигуры держатся так прямо и движутся так размеренно, что лиса не может понять: идут они или скользят — парят чуть выше земли.

Внезапно лиса что-то чует.

Опасность.

Она разворачивается и бежит обратно туда, откуда пришла, — не останавливаясь и даже не замедляясь, пока не достигает леса. Оказавшись меж деревьев, она постепенно сбавляет ход и оглядывается.

Вдалеке на вершине холма стоят три женщины и смотрят.

Но неужели они могут видеть её с такого расстояния? Разве это возможно?

Пока лиса растворяется под покровом тьмы, она знает наверняка лишь одно: в этот странный холодный октябрьский вечер здесь уже не она охотник.

Они.

«В сне сновидца приснившийся проснулся». — Хорхе Луис Борхес

Один

Сияй...

Он должен помнить: теперь он видит вещи иначе — даже когда спит. Сны, его убежище, приходят легко. Только они и остались, чтобы защитить его от тьмы, от пустоты. Сны всегда были у него яркими, хотя в последнее время стали ещё ярче — с тех пор, как появились таблетки, крошечные пилюли, призванные расслаблять и приводить мысли в порядок, снимать тревогу и тоску. Они действуют, но кто знает, что они делают с ним в долгосрочной перспективе? Врачи уверяют, что лекарства совершенно безопасны, — но безопасность есть миф.

Звуки сна, волшебства, уплывают, оставляя его в неопределённой тишине. Сгорбившись на краю кровати, Маркус Бэньон смотрит на маленький пластиковый флакон в руке, на крышку с защитой от детей и рецептурную наклейку. Ещё одни оковы, ещё одни цепи. Но к чему они его прикуют? Он не знает. Пока не знает.

Марк откручивает крышку, роняет таблетку на ладонь, потом тянется за бутылкой воды с прикроватного столика. Прежде чем успевает дальше анализировать ситуацию, он бросает таблетку в рот и запивает её.

— Ты в порядке?

Вместо того чтобы обернуться на голос, он смотрит в пол. — Если бы я никогда больше не слышал этого вопроса, это было бы слишком рано.

— Прости, — говорит она.

— Не нужно.

— Как ты? Так лучше?

Марк вяло кивает.

Она остаётся в дверях. Что-то мешает ей полностью войти в комнату. Жалюзи в спальне опущены, но свет за её спиной оставляет её в силуэте и намекает на сумерки или рассвет. Едва ли это важно. — Ты уверен, что готов к этому? — спрашивает Брук. — Мы можем не ехать.

— Сполдинг потратил много сил, чтобы всё устроить. Мы не можем разочаровать его.

— Дело не в том, чтобы не разочаровать Сполдинга. Дело в том, что для тебя лучше всего.

— И для тебя.

— Думаю, это может быть хорошо для всех.

Жаль, что она звучит не убедительнее.

— Иногда смена обстановки может быть очень позитивной вещью. Даже врач сказала, что было бы хорошо уехать куда-нибудь тихое и —

— Всё в порядке, — заверяет он её. — Всё хорошо.

— Я просто говорю: если ты лучше хочешь остаться дома и отдохнуть здесь — или если считаешь, что так лучше, — это не страшно.

— Брук, — говорит он, надеясь, что звук её имени заставит её умолкнуть, — мы уже обсуждали это. Всё хорошо. Я в порядке. Мы поедем, и будет замечательно.

— Ты уверен?

Он так и не отвечает.

— Я заходила к тебе раньше, — говорит она наконец. — Ты спал. Казалось, ты на чём-то сосредоточен.

Он долго молчит. — Ты когда-нибудь слышала песни китов?

— Да. Конечно.

— Вот что я слышу теперь, когда сплю. Иногда я улавливаю их отголоски даже в тот момент, когда впервые просыпаюсь, — эти прекрасные эфирные звуки.

Она неловко переминается с ноги на ногу. — Я думала, может, ты снова видел сны о том, что случилось.

— Об этом я сплю только наяву. — Он проводит рукой по редеющим волосам. В спальне не холодно и не жарко, но кожа головы влажная от пота. — Когда я сплю, мне снятся другие вещи. Я слышу китов.

— Киты разговаривают с тобой, Марк?

— Должно быть. Зачем иначе я их слышу?

— Что они говорят?

— Думаю, они просят об избавлении.

— От чего?

— От печали. От боли.

Брук нарочито откашливается. — Им больно?

— Всему живому больно.

— И они думают, что ты можешь помочь им?

Он знает, что она только притворяется — подыгрывает тому, что считает его слабостью и расстройством, — но он старается объяснить всё как может. Это новые мысли в его голове, свежие загадки, в которых он ещё разбирается сам. — У нас есть сила, но мы прячемся. Мы прячемся в боли, пока не можем вынести её ни секунды больше.

Она обнимает себя руками, будто её вдруг охватил холод. — А потом?

— Мы используем её как молот, чтобы крушить друг друга.

— Почему? — Брук наклоняет голову набок, стараясь разглядеть сквозь него тени, угнездившиеся в дальнем углу. — Почему именно песни китов?

— Думаю, это потому, что их очень трудно игнорировать, когда ты однажды их услышал. Если кто-то или что-то хотело бы общаться, сказать нам что-то важное, разве они не воспользовались бы чем-то, обладающим всеобщей властью? В них есть нечто особое, нечто духовно-первобытное, что говорит нам, даже когда мы не слушаем или не понимаем. Это чувствуется — там есть что-то большее, что-то глубокое, что-то призрачное и пугающее, но и прекрасное, умиротворяющее. Иногда их крики почти звучат по-человечески. А однажды услышав эти песни, мы несём их с собой всегда. Мы никогда их не забываем. — Он наконец поднимает голову и смотрит на неё. Хотел бы увидеть её лицо, но оно скрыто в тени. — Как забыть голос Бога? — Хотя он улыбается, в глазах у него слёзы. — Как его забыть, когда он так беспомощен?

Яркая листва украшает деревья по обе стороны шоссе. Марк смотрит, как она мчится мимо окна автомобиля размытым пятном — разные оттенки золотого и красного, жёлтого и бурого. Он задаётся вопросом: как — и зачем — такая красота может предшествовать смерти? Это тревожное открытие, и всё же странно успокаивает — знать, что даже в конце есть великолепие.

Он сидит один на заднем сиденье. Брук и Сполдинг — впереди. Сполдинг за рулём — машина его, в конце концов, — точнее, прокатная, среднеразмерный седан, ожидавший его в аэропорту Логана, когда он прилетел из Чикаго, — и всё же Марк не может отделаться от мысли, что именно они с Брук пара и должны сидеть рядом, а не порознь. И если уж быть порознь, не Марку ли следует быть на переднем сиденье со Сполдингом? Эти мысли озадачивают его; он сам не понимает, зачем они вертятся у него в голове. Мелкие, ребяческие, — но почему-то игнорировать их он не может. Это напоминает ему начало их отношений, когда Сполдинг и Брук были парой, а он — лишним колесом, неловким другом, который едет за компанию. Тогда он чувствовал неловкость, но это было много лет назад, они ещё были подростками. Теперь он чувствует что-то иное. Чем дольше он думает об этом, сосредотачивается на этом и наблюдает, как они разговаривают и взаимодействуют, — эти двое, которых он знает дольше всех, — его жена и его старейший друг, — глупые мысли отступают, уступая место более безобидным. Нет, его тревожат не семантика и не запутанная история, которую они разделяют, и не сознание того, что до того, как Брук стала его женой, она была подругой Сполдинга. Всё это давно им известно и знакомо, всё это росло и менялось вместе с ними — как людьми, как друзьями, как троицей — на протяжении многих лет. Истинный источник его раздражения — разговор, который он подслушал перед отъездом. Он знает: они желали добра, — но заговорщический тон их беседы не отпускает его, грызёт изнутри даже сейчас, спустя час или больше.

Наконец клубок мыслей в его голове складывается во что-то различимое, и он снова вспоминает, как лежал без сна — дверь в спальне была приоткрыта — и слушал их разговор на кухне.

— Как он?

— Примерно так же. Бывают хорошие дни, бывают плохие.

— И его врач не против того, что мы уезжаем на какое-то время?

— Пока Марк сам готов к этой идее, она считает, что это может быть очень полезно для него.

— Ну, он явно прошёл долгий путь. По крайней мере, он дома.

— Да, просто...

— Скажи мне.

— Иногда кажется, что это другой человек. У него несвязные мысли наяву, и он слышит странные вещи во сне.

— Что именно?

— Животные и духи — вселенная — общаются с ним через сны или — я не знаю — я ничего в этом не понимаю. Как будто его ощущения обострились или усилились. Он, кажется, стал гораздо восприимчивее ко всему вокруг.

— Значит, мы говорим о бреде или о каком-то виде избегания?

— Не знаю. Даже врачи не уверены. Но Марк в это верит.

— Может, это всё, что имеет значение.

— Та ночь изменила его, Сполдинг. Она изменила нас обоих.

— Как иначе? Вы прошли через ад. Это требует времени.

— Но при всём желании вырваться — у Марка не получается. Мне удалось, а ему нет.

— Тебе? Правда? Ты уверена?

— Я могу нормально функционировать.

— Он тоже. Может, не так хорошо, как ты, пока ещё нет, но посмотри, как далеко вы оба уже продвинулись. Уверен, это время вдали сделает всё ещё лучше.

— Как мило с твоей стороны — сделать всё это.

— Да ладно, мы семья.

— Слишком уж близкородственная, не правда ли?

— Приятно видеть, что ты не потеряла чувство юмора.

— В некоторые дни это всё, что у меня есть.

— Всё будет хорошо, Брук. Я знаю. Вот увидишь. Немного тишины и покоя пойдут вам обоим на пользу. Иногда полезно немного сбежать.

— Не могу передать, как мы это ценим. Ты хороший друг.

— Не совсем.

— Не говори так.

— Марк за эти годы был мне куда лучшим другом, чем я ему. Как и ты. Мне это не нравится в себе, но это правда. Может, я чувствую вину. Может, поэтому и предложил эту маленькую поездку — чтобы чувствовать себя лучше.

— Это может быть одной из причин, но мы оба знаем, что не единственной, так что уже не кори себя.

— Хороший совет. Тебе самой стоит ему следовать.

— Я стараюсь изо всех сил.

— Марк тоже. Просто ему нужно время. Он крепкий парень, всегда был — ты знаешь это не хуже меня, — но он и чувствительный. Иногда чересчур — это делает его уязвимым. Он таким был с детства.

— Мы все не можем помочь тому, кто мы есть, наверное.

— Иногда всё же приятно притворяться, что можем, не правда ли?