— Как вы называете?

— Я называю это Богом.

Доктор Берри убирает ногу с ноги и меняет позу. — Хорошо, если Бог существует, — есть ли полное разделение между Богом и Человеком, или вы верите, что мост между ними существует?

— Верю, что мост есть.

— Следуя этой мысли, часто говорят о приведении людей к Богу, не так ли? Но что насчёт приведения Бога к людям? Как это делается? Что связывает Бога с людьми?

Поразмыслив мгновение, он говорит: — Творение.

— Хорошо, — отвечает она; глаза широко раскрываются. — Доведите мысль до конца.

— Без творения Бога быть не может. Бог не может быть Богом, пока его не почитают, не благоговеют перед ним, не боятся его — или даже ставят под сомнение; пока в него верят или не верят. Без творения ничего этого нет — потому что нет никого другого, у кого были бы эти мысли или чувства. Без своих творений Он существовал бы один в пустоте — ещё не будучи богом.

— Значит, — говорит доктор Берри с широкой улыбкой, — пока бог не создаёт своих творений, он не может по-настоящему стать богом.

— Нет творения — нет бога.

— Логически это был бы циклический концепт?

— Да.

— Нет бога — нет и творения.

Он кивает. — Бог без творения — не бог. И творения не может быть без бога.

— Что насчёт науки, Марк?

— Наука — тоже бог.

— А те, кто не верит ни в каких богов?

— Их вера — или неверие — это их бог.

— Можно ли сказать тогда, что без богов нас не существует?

— Одно не может существовать без другого. Мы нужны друг другу. Вопрос в том, создал ли Бог нас — или мы создали Бога.

— Во что вы верите?

— Не думаю, что это важно.

— Считаете ли вы, что Бог выбрал вас, Марк?

Неудобство шевелится в ямке желудка. — Не знаю.

— Если он выбрал вас — с какой конкретно целью, знаете? Наверное, должна быть цель?

Освободите нас, Жертвенная Душа...

— Да. Просто я... — Боль вспыхивает в висках. Он касается их кончиками пальцев. Кожа тёплая и влажная.

— Если существует Бог, то должна быть какая-то причина, по которой вас подвергли такому непостижимому количеству страданий и испытаний, — говорит она. — Или это всё случайно — некое космическое совпадение?

Всех нас.

— Я скучаю по жене, — говорит он тихо; слова застревают в горле. — Скучаю по ней, я — мне не хватает нас. И я хочу это вернуть.

Освободите нас.

Доктор Берри позволяет ему посидеть со своими мыслями. Через несколько мгновений говорит: — Может, нам стоит обсудить аварию. Думаю, вы готовы.

Что-то внутри него начинает биться и сражаться; яростно борется вырваться, бежать от всего, что медленно смыкается вокруг. Волки,  думает он: стая волков крадётся, кружит, постепенно сокращая расстояние, — ближе и ближе; пасти щёлкают и пускают слюну в предвкушении; хотят разорвать его.

— Автомобильная авария в Нью-Йорк-апстейт, — настаивает она; поднимает глаза, чтобы встретиться с его. — Авария, унёсшая жизни вашей жены и лучшего друга.

Четырнадцать

В узком пространстве крики ярости и агонии Марка эхом отдаются внизу — будто исходят от кого-то другого. Разум раскалывается; он через силу гонит себя вверх по ступеням. Но за тем единственным проблеском света вдали темнота царит безраздельно, и хотя он карабкается что есть духу, свет остаётся такого же размера и интенсивности. Грудь сжигает с каждым вдохом; он продвигается ещё немного — игнорирует затхлый запах, пропитавший это пространство. — Возьми меня, — говорит он свету. — Тебе же это и нужно.

Останавливаясь, он падает на стену и пытается отдышаться. Я тот, кого ты хочешь, тот, кто тебе нужен. Возьми меня и дай Брук ту жизнь, которую я видел во снах: жизнь со Сполдингом в домике в лесу — она была там счастлива. Дай ей это.  — Это её сон. Разбуди её и возьми меня.

Где-то совсем рядом он слышит бегущую воду — бурлящую, напористую, сильную и живую. Бесчисленные мысли и видения заполняют его голову; одна врезается в следующую — бесконечная череда образов. Брук, Сполдинг, мужчины в аллее, три сестры, странные монахини, тень перевёрнутого креста, ползущая по стене, церковь в лесу, странные бегуны в лесу, Уилма в домике, катакомбы, олень, бросившийся под машину, звуки удара, шёпоты и рычание, огонь и вода, кровь и кость, смерть и жизнь, любовь и ненависть, насилие и покой, хаос и безмятежность, — всё это катится и поглощает его в неустанно удушающем тумане.

Вдалеке свет всё ещё манит.

Повсюду шёпоты... кружат вокруг него... преследуют его... пока один не вырывается... женский голос из места, не столь далёкого. Его слова проносятся мимо, но она остаётся скрытой в темноте — спрятанной в невозможном...

«...И приснилось ему: вот лестница стоит на земле, а верх её касается неба; и вот Ангелы Божии восходят и нисходят по ней...»

Марк оглядывается. — Сара?

Ступени растворяются в глубокой темноте — ничего не открывая. Над ним свет горит по-прежнему. Но это спасение — или просто умирающая звезда, угасающий свет того немногого, что осталось, что когда-то было; последняя искра жизни — его?

Освободите нас, Жертвенная Душа.

Марк бежит за светом и за всем, что находится за ним и внутри него, — теперь осознавая, что должно произойти, и что ему нужно сделать для этого.

Внизу снова эхом разносятся крики. Это не его крики.

Дождь льёт на фермерский дом. Тихий и спокойный дождь — уловка, засада: буря выжидает момент, чтобы вновь обрести силу и ударить с беспощадной яростью.

Как и должно быть... как это было создано для того, чтобы быть...

Прорезая темноту, древнее дерево стоит на горизонте одиноко; его толстый ствол и узловатые ветви медленно меняются — с почерневшего и выжженного вида — к более призрачному серому оттенку.

Внизу, колодцы, фермерский дом, сёстры...

Прошлое... настоящее... будущее...

Три деревянных колодца с вёдрами неподалёку от дерева ловят дождь — дурные сны живых, мёртвых, проклятых, просветлённых и безумных; тёмные сказки, мифологию, злые правительственные заговоры и пророчества мессианских мучеников и убийц.

Пламя рассекает ночь.

Из фермерского дома выходят двенадцать монахинь. Неся огромные горящие факелы, они идут гуськом через двор — к дереву, к колодцам; к своим судьбам.

Темнота вокруг них пылает.

Блеск огня — вместе с жаром — разбудил старика в постройке. Он шатается наружу; видит остальных, потом смотрит на ночное небо — будто ища ответа. Продолжая медленный подъём на вершину холма к Иггдрасилю, монахини не обращают на него внимания; он торопится к фермерскому дому и исчезает внутри.

Где-то вдалеке глухо рокочет гром.

Чем выше Марк поднимается, тем уже становится проход и тем ниже — потолок; он заставляет его пригнуться, а потом ползти остаток пути — на руках и коленях по ступеням. Изнурённый, он ползёт вперёд на животе; пространство настолько тесное и стеснённое, что ощущается клаустрофобия; и без того пострадавшие руки скребутся о каменные стены по обеим сторонам; кожа головы касается шершавого потолка. Свет ярче, но всё ещё маленький. Он наконец добирается до верхней ступени и маленькой деревянной двери, которая там находится. Люк?  — гадает он. Продвигаясь ближе, он понимает: свет сочится через непропорционально большую замочную скважину чуть больше монеты. Луч пронизан частицами каменной пыли, грязи и мусора, медленно кружащимися в нём, и он чувствует свежий, живой воздух сразу за дверью. Он тщится подобраться ближе — в надежде открыть дверь или хотя бы заглянуть в щель, — но когда остаётся всего в нескольких сантиметрах, свет заметно тускнеет.

В отверстии появляется глаз — налитый кровью... не мигающий... нечеловеческий.

Марк извивается назад, прочь от него — пытаясь укрыться в темноте; стоны и рычание заполняют затхлый воздух. Но так же внезапно, как глаз появился, он уходит — возвращая луч.

Дверь начинает дрожать... сначала тихо, потом яростно. Что бы там ни было — пытается войти, но не может. Оно кричит, словно раненое, и удаляется.

Марк лежит без движения, тяжело дыша и стараясь сохранять спокойствие, притиснутый в гробообразном лестничном пролёте. Свет не прерывается несколько минут. Он боится идти через дверь, но знает: у него нет выбора. Он не может оставаться здесь — надо либо выбираться, либо разворачиваться и идти обратно вниз, надеясь, что Сара не заперла ту дверь за ним.

Сизиф, бегущий за своим валуном...

Ползя вперёд, он упирается на локоть и, игнорируя боль, с размаха бьёт уже пострадавшей ладонью в дверь. Та отказывается двигаться. Он пробует снова — и снова. Дверь не поддаётся.

И тут он снова слышит это. Вода.  Бурлящая, хлещущая...

Она начинает бежать под дверью — сначала тонкой струйкой, потом быстрее и быстрее; хлещет холодной и яростной струёй сквозь замочную скважину и с поразительной силой затапливает ступени. Марк пытается отвернуться, но не может. Проход стал слишком узким, чтобы менять позицию. Единственный выбор — ползти вниз вслепую, ногами вперёд.

Когда холодная вода бьёт в лицо, он опускает голову, прижимает подбородок к груди и пытается сделать глубокий вдох.

Его губы пробуют соль.

Стена огня рассекает ночное небо. Монахини — высоко поднятые горящие факелы — стоят на вершине холма: шесть по одну сторону Иггдрасиля, шесть — по другую.

Сквозь треск огня и тихий дождь их голоса поднимаются в унисон — читают отрывок из Прорицания вёльвы  ( Völuspá ), который призовёт их повелительниц:

— Оттуда явятся... могущественные мудростью... три девы из обители под деревом...

Парадная дверь старого фермерского дома открывается со зловещим скрипом.

— Урд — имя первой...

Теневая фигура появляется; тело покрыто с головы до ног чем-то похожим на тёмный саван.

— Вердан — вторая — на дереве вырезала руны... и Скульд — третья...

Ещё двое следуют гуськом; каждая держит горящую свечу, пока все трое движутся через двор к холму.

— Судьбы устанавливали они...

Саваны метут землю и скрывают ноги. Они могут идти — или скользить; парить чуть выше земли — невозможно сказать наверняка.

— ...и жизнь распределяли...

Когда Три Судьбы достигают вершины холма, монахини направляются обратно к фермерскому дому — факелы освещают путь. Последняя в рядах подносит огонь к кусту близ Иггдрасиля; он вспыхивает — озаряя иначе тёмный холм даже после того, как монахини растворились в ночи; их факелы внезапно гаснут и без объяснений, как будто никогда и не горели.

На краю поля по другую сторону холма лиса — наблюдавшая за происходящим с самого начала — исчезает в деревьях. Она не остаётся незамеченной.

Вода продолжает хлестать — накатывает на него и затапливает лестницу. Марк изо всех сил пытается снова потянуться к двери, но напор воды теперь делает это невозможным, — он оседает назад; подчиняется её силе, уверенный, что она унесёт его и смоет обратно вниз к темноте.

Но именно когда он готовится быть сметённым потоком, дверь раскалывается и взламывается под давлением с громким треском. Щепки рассыпаются вокруг — подхваченные безумием воды; луч сменяется шахтой света, — убежища тёплого и яркого, какого он не видел прежде.

Сияй...

И впервые он понимает.

Отчаянно борясь, Марк бросает руку вверх — к проёму; хватается за край и пытается втянуть себя. Но вода не перестаёт литься — и он вскоре теряет хватку и плюхается обратно на ступени; через отверстие вырывается невозможное количество морской воды; захлёстывает его и блокирует прекрасный свет и всё остальное, пока он задерживает дыхание и чувствует, как тело соскальзывает по течению. Закрыв глаза, его тащит вниз в холодную воду; он погружается в океан, льющийся сверху и засасывающий его в бесконечную темноту катакомб.

Но в оглушительном потоке всё, что он видит, всё, что он знает, — это Брук.

Из первого колодца ведьма Урд черпает своё ведро, пока сёстры наблюдают. Старыми, но ловкими руками она несёт полное ведро к Иггдрасилю и льёт воду у основания дерева, у корней, — наблюдая, как земля поглощает её. Вернув ведро к колодцу, Урд откидывает капюшон и смотрит на Иггдрасиль незрячими глазами. Лунный свет и пламя ближайшего куста вместе освещают её лицо, и в течение нескольких мгновений после опустошения ведра Иггдрасиль выглядит здоровее, — и хотя она по-прежнему старая женщина, Урд явно молодеет. Чудесным образом её глаза проясняются; катаракты выгорают, пока она бормочет тихие молитвы.

Крутясь, поворачиваясь, погружённый и борющийся за то, чтобы сделать вдох, Марк борется и мечется с потоком, падая всё ниже и ниже — всасываемый, точно в огромный сток, или в разверстую пасть какого-то гигантского существа.

Вода — это переход...

Он слышит крики, но они в его голове — раздирают его, точно что-то заточённое в черепе, отчаянно пытающееся вырваться.

И тогда всё темнеет, и мир засыпает.

Скульд выступает вперёд, поднимает руки. — Мимир, хранитель этого колодца и водяной дух великой мудрости, благодарим тебя. — Она черпает ведро, выливает его на нижние ветви Иггдрасиля, потом снимает капюшон. Явно самая молодая, она даже в скудном свете так же чувственна, эротична и прекрасна, как всегда.