Завершив молитву, она снова укрывается под капюшоном; третья сестра подходит к последнему колодцу.

Её встречает сильный порыв ветра. Ночь шепчет тайны о том, что ещё только должно произойти...

Это не вода — огонь, — сквозь который он ступает: без усилий проходит между языками пламени и в единстве с пожаром, из которого выходит. Невредимый, он выступает на просёлочную дорогу и шагает к небольшому домику вдалеке. Он знает это место. Как и многое другое, он видел его во сне.

Раннее утро.

Он слышит пение птиц — но не просто пение; общение, — ведущее его ближе к тому месту, куда он должен прийти.

Точно в горячечном сне, всё чуть размыто и немного не в такт.

Не давайте им вас провести...

Он останавливается, закрывает глаза.

Не птицы — Арчи — его сосед по больничной палате.

Химический апокалипсис, вот что это такое, видите ли?

Толстый мужчина средних лет — бывший инженер-электрик, — яростно черкающий в неизменной записной книжке, маниакально проводящий рукой по лысой голове, шевелящий губами, разрабатывающий разные сценарии и уравнения, — сидит на краю кровати. Время от времени скашивает взгляд на Марка — убедиться, что тот всё ещё здесь, — или, может, потому что подозревает: Марка нет и вовсе.

Это всё испытание — эксперимент, пошедший не так.

— Нет, — говорит Марк. — Это больше, чем это.

Вердан — значительно шире и выше сестёр — снимает капюшон, открывая молодое лицо с красивыми, но суровыми чертами. Она смотрит на колодец, на Иггдрасиль, на далёкий лес.

Большой серый полоз — до этого замаскированный в дереве — скользит на более высокие ветви; чёрные глаза прикованы к сёстрам даже тогда, когда из тёмного поля внизу появляются четыре оленя и шагают к вершине холма. Они останавливаются, признают сестёр, а потом рысью уходят в разные стороны.

— Четыре ветра, — шепчет Вердан, — расходятся по углам Земли.

Марк открывает глаза; изгоняет Арчи и больницу во тьму и вместо этого сосредотачивается на домике. У подъездной дорожки — пикап и небольшой внедорожник, оба относительно новые; хотя домик скромный, он ухоженный и стоит на красивом участке земли между двумя пологими зелёными холмами; впереди — цветочный луг, сзади — большой лесной массив.

Он продолжает по грунтовой дороге — и вдруг резко останавливается.

Сполдинг стоит на крыльце домика. Хотя на лице несколько шрамов, которых у него прежде не было, он выглядит живым и светлым — здоровее, счастливее, моложе и довольнее собой. В одной руке — сигарета; другой он поднимает к лбу, прикрывая глаза козырьком, и вглядывается в цветочный луг.

И тут Марк видит то, что ищет его старый друг.

Там, в поле, идёт грациозно — к домику... Брук. Рядом бежит маленький чёрный щенок.

Сполдинг машет широко и преувеличенно. Она замечает его; машет в ответ — куда сдержаннее; убирает прядь волос с лица и щурится на солнце.

Она — самое прекрасное видение, которое Марк когда-либо видел.

Брук жива. Счастлива. В безопасности.

Он видит широкую улыбку Сполдинга; тот затягивается сигаретой.

Брук подхватывает щенка, прижимает к себе — и с восхитительным беззаботным смехом, которого он не слышал от неё долгие годы, продолжает путь с собакой под мышкой.

Марк окликает её; ускоряет шаг по грунтовой дороге. Решив добраться до Брук прежде, чем та доберётся до домика, он переходит на бег — поднимая пыль — и продолжает звать её, хотя очевидно: ни она, ни Сполдинг не слышат его. Он выбегает на цветочный луг и мчится по нему; нагоняет её. — Подожди! — кричит он. — Брук, подожди!

До неё остаётся несколько шагов, а он всё ещё бежит что есть мочи, когда тянется, чтобы коснуться её волос. Кончики пальцев скользят по затылку — нежно ласкают её, — и она останавливается и оглядывается через плечо — испуганная.

Но она не может видеть его.

Боль пронзает грудь Марка кинжалом; он делает внезапный, яростный вдох — будто не дышал уже какое-то время. Или как будто это последний вдох, который он когда-либо сделает. Горло сжимается, тело судорожно выгибается.

Он знает... он знает... но надеялся, что они дадут ему больше времени.

Нехватка кислорода валит его на колени — и когда он падает; давясь взрывом крови, бьющей из горла, последнее, что он видит, — Брук, смотрящая на поле позади неё с растерянным видом на лице.

Вердан черпает своё ведро. Когда оно достигает верха колодца, её глаза закатываются к белкам, она запрокидывает голову и погружает руки в воду с оргазмическим стоном. — Кровь мученика... Жертвенная Душа... освободите нас.

Она вынимает руки. Они приходят обратно — блестящие от алой крови. Осторожно держа ведро, она выливает смесь колодезной воды и крови на несколько верхних ветвей Иггдрасиля.

— Сурт, — шепчет она, — великан Муспельхейма, оставайся в своём царстве огня... Рагнарёк, гибель богов... Гёттердэммерунг, конец вселенной — больше нет. Иггдрасиль живёт.

Мгновение спустя, снова укрывшись под капюшоном, она воссоединяется с сёстрами, пока Иггдрасиль начинает меняться — ветви становятся здоровее и сильнее.

За ними фермерский дом охватывает огонь.

Наблюдая из передней комнаты; деревянный крест зажат в руках, Сара закрывает глаза, улыбается и начинает молиться — игнорируя пламя, пока старое здание горит и рушится на неё.

— Моя жена жива, — говорит он ей. — Она и Сполдинг выжили в аварии.

Лицо доктора Берри остаётся невыразительным; она молчит некоторое время — будто ждёт, что он продолжит. Всё, что он знает: нужно выбраться из этого места — прочь отсюда, от всего этого.

— А что с вами, Марк? — спрашивает она наконец.

— Что — со мной?

— Вы выжили в аварии?

Он смотрит на единственное окно в кабинете — крест-накрест проволоки, зажатой между двумя толстыми стёклами. Дождь стекает по стеклу — размывает унылую парковку за ним. Дождь здесь когда-нибудь прекращается?  — думает он. — Нет, — говорит он тихо. — Я не выжил.

Пятнадцать

Чёрный пепел падает с серого неба — грациозно оседает на землю. Он не накапливается; рассыпается в тот миг, как касается поверхности, — но оставляет мир странным волшебным пейзажем, словно из сна.

Один в комнате отдыха, Марк смотрит на чёрный снег через окна. В больнице необычно тихо — оставляя его в нерешительной тишине. Лекарства успокоили его и сделали ровным; они не могут заглушить те вещи, которые слышит лишь он.

— Вы снова слышите китов?

Он оборачивается к окну; видит доктора Берри, стоящую в дверях, и кивает. — Я слышу их теперь наяву.

В одном из деловых костюмов и на каблуках, с портфелем в руке, она выглядит профессионально-изысканно и привлекательно, как всегда. Он задаётся вопросом, сколько ей лет. Примерно с него — наверное, — но сказать трудно.

— Они говорят с вами? — спрашивает она.

— Да.

— Что они говорят?

— Прежде я думал, что они просят об избавлении.

— А теперь?

— Я понимаю, что предлагают его.

Она улыбается тёмными глазами. — Голос Бога?

— Надеюсь.

— Может, это вселенная зовёт вас обратно — туда, где всё началось, где всё мы начинаем. Может, в этой сфере бесчисленные голоса, которых большинство не слышит. Но вы — слышите. Вы слышите их — те голоса, что всегда были и всегда будут, наводняющие разум; подавляющие и пугающие, просветляющие, странно утешающие и сбивающие с толку — всё сразу.

Марк медленно сокращает расстояние между ними — пока их не разделяет лишь несколько шагов. — Вы знали всё с самого начала, не правда ли?

Неожиданно она тянется свободной рукой и берёт его лицо в ладонь. Рука мягкая и тёплая. — Это не важно, — говорит она, — и с лукавым подмигиванием разворачивается и уходит по тёмному коридору к выходу; каблуки цокают о пол.

Марк хочет остановить её — знает: не может.

Частично скрытая в тени, она останавливается у пары тяжёлых двустворчатых дверей в конце коридора. — Просто помните, — говорит доктор Берри, не оглядываясь, — слава не в смерти, Марк. Никогда не была. Слава — в жизни. Она всегда была в жизни.

Она толкает двери и выходит в медленно умирающий послеполудень. Одна дверь постепенно закрывается за ней.

Другая остаётся открытой.

Марк направляется по коридору — только замедляет шаг, проходя мимо своей прежней палаты и замечая Арчи, сидящего на кровати и яростно черкающего в потрёпанной записной книжке. Их взгляды встречаются. Арчи складывает руку пистолетом — направляет на висок и нажимает воображаемый курок. Молча — улыбаясь.

Сквозь падающий пепел Марк идёт по пустой парковке. Никто не пытается его остановить. За парковкой он находит высокую траву, мягко качающуюся на ветру. Он чует океан. Он близко.

Трава превращается в дюны. Он карабкается вверх; ноги скользят в мягком песке; проходит мимо перевёрнутого и гниющего корпуса знакомого автомобиля и продолжает к вершине — откуда смотрит вниз на длинный пустой пляж и на спокойный океан дальше. Ветер треплет волосы и лицо, и он глубоко вдыхает — заполняя лёгкие. Ещё раз оглядывается на машину; изучает её некоторое время — потом спускается по склону дюны на пляж внизу.

Стоя у кромки прибоя; волны лижут ноги, Марк раздевается — вспоминая эти же ветры с Атлантики, дувшие в открытые окна их с Брук спальни в летние ночи. Мягкий, горячий ветер, как он помнит, тихо проникавший в спальню и тревоживший нежные колокольчики, которые она повесила снаружи прямо у окна рядом с их кроватью. Он помнит, как просыпался от ветров и эфирных песен колокольчиков и смотрел, как Брук спит — свернувшись на боку, колени подтянуты. До китов... до крови... и всё же в эту минуту всё кажется таким близким; выкованным вместе в единое целое — длинную, извивающуюся нить, что тянется сквозь обломки насквозь разбитой жизни, — и это, разумеется, так и есть.

Он оглядывается на дюны. Три фигуры в укутанных капюшонами — стоят и наблюдают. Первая смотрит влево; вторая смотрит прямо на него; третья смотрит вправо... Урд — в прошлое, Вердан — в настоящее, Скульд — в будущее.

Он моргает — и их нет.

Марк медленно входит в прибой. Несмотря на холод и цепкость воды, когда она достигает икр, он ныряет сквозь набегающую волну и плывёт в более глубокую воду.

Ведите меня нежно...

Он выныривает на поверхность, делает вдох и качается на волнах — позволяя морю нести себя прочь. Руки медленными дугами рассекают воду; ноги гребут снизу; он смотрит в серое небо и на заходящее солнце.

Темнота приближается — вечная ночь. Но он не чувствует ни боли, ни страха.

Больше не чувствует. Никогда — больше.

...тихо — к брегу Твоего Царства...

Марк закрывает глаза и отдаётся океану — насильно уходя под поверхность; спирально спускаясь в иную темноту, которую он принимает — даже когда мышцы устают, тело слабеет, а лёгкие горят и жаждут кислорода, который так и не придёт.

Была бы здесь Брук, она держала бы мою руку, и мы держались бы друг за друга. Глядя в глаза, мы позволили бы морю унести нас. Вместе. И ничто другое не имело бы значения... только этот момент... только мы... в безопасности любви друг друга.

Но не в этот раз, любовь моя...

Погружённый; океан снизу, сверху и со всех сторон.

Но он не один. Киты в конце концов не бросили его.

Говорите со мной... расскажите мне ваши тайны... нашепчите их мне на ухо...

Сказки... мифы... такие же реальные, как самые тёмные леса, самые глубокие океаны, самые необъятные небеса, — и такие же значительные, как величайшая любовь, предельное зло и высшая жертва...

Он помнит Брук такой, какой будет помнить её теперь всегда: умная, красивая, особенная женщина; его партнёр, возлюбленная и лучший друг — держит щенка и смотрит на цветочный луг, из которого пришла; на лице — растерянность и, странно, покой, пока она пытается понять, как могла только что почувствовать его — бегущего, пальцы в её волосах, шёпот у уха, когда они так часто держали друг друга крепко. И вот она улыбается в свете этих воспоминаний. Ушедший от неё... но не так уж далеко...

Освободите меня,  говорит он китам. Исцелите меня.

И пока их меланхоличные песни тянут его ближе и ближе к незримым садам — где ужасы прошлого не имеют власти и где судьба — не молот, а объятие, поцелуй, рука любимого, крепко держащая твою, — они делают это.

Greg F. Gifune «Gardens of Night» (2010)

Переводчик: Павел Тимашков

Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается "общественным достоянием". не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно