Что-то движется в темноте... что-то маленькое; оно ползёт вверх по локтю к предплечью; крошечные лапки щекочут кожу. Он хочет смахнуть это прочь, хочет, чтобы оно убралось, — но не может двигаться; ремни надёжно удерживают его на носилках, руки пристёгнуты по обеим сторонам.

— Как написал Йейтс: «Всё было бы хорошо, могли бы мы отдаться снам целиком». Как верно. Удачи вам, Маркус, — говорит голос. — Удачи вам.

Но в той печальной и одинокой комнате не бестелесный голос, говорящий с ним через скрытые в темноте динамики, он слышит — что-то другое...

И он понимает. Даже когда разум рвётся — поглощённый невозможным; воспоминания и мысли, сны и кошмары, страхи и радости становятся единым целым, кружась и осыпаясь вокруг него, точно пепел — чёрный, поражённый болезнью, канцерогенный снег, — он понимает.

Сияй...

Пчела на его руке жалит его, падает и умирает.

— Вам снилось? — спрашивает доктор Берри; ноги скрещены, одна нога чуть покачивается.

— Я сплю сейчас?

Она так и не отвечает. — Вы считаете, что за происходящим стояло что-то большее, Марк? Нечто вроде заговора — скажем?

Он смотрит на неё, пытаясь прочитать её — но она существует на языке, которого он не знает. — Я считаю, что нас атаковали двое беглых каторжников.

— Вы считаете, что это было всё?

— Разве нет?

Она неопределённо пожимает плечами. — Это не вопрос «должно» или «не должно». Это вопрос того, что вы считаете. Что вы считаете?

— Я считаю, что хочу домой.

— Можете определить это для меня?

Он думает мгновение. — Нет.

— Вы думаете, Брук смогла бы — будь она здесь?

— Я думаю, Брук сказала бы что-нибудь вроде того, что у неё нет роскоши отключаться.

— А у вас есть?

— Я не отключился. Я пробудился.

Доктор Берри приподнимает бровь. — К чему вы пробудились?

Он закрывает глаза; вспоминает последний раз, когда был дома с Брук, — как они проводили часы, сидя вместе и молча глядя на мир через окна гостиной. Зима наступала.

— В природе животные скрывают ранения, чтобы выжить и оставаться в безопасности, — сказала она; голос — полое эхо в пустом доме.

— Ты не в джунглях, Брук.

— А разве нет?

— Они заставляли тебя сосать их члены.

Она поднесла руку к лицу, потёрла глаза. — Зачем ты говоришь мне такие вещи? Зачем так грубо, так гадко и грязно? Ты просто выкидываешь это, как будто они не имеют никакого значения. Они изнасиловали меня, Марк, точно так же, как тебя.

— Нет, — напомнил он ей, — не точно так же.

Тишина снова обволокла комнату. Марк подошёл к окну, выходившему на улицу. Та же машина с тонированными стёклами без опознавательных знаков, которая стояла там время от времени несколько дней, была припаркована чуть поодаль на противоположной стороне улицы. — Почему они там? — спросил он. — Почему наблюдают за нами? Мы же жертвы.

— Может, они боятся.

— Чего боятся?

— Тебя.

Он оглянулся через плечо.

— Того, что ты можешь сделать, — добавила она. — Разве ты сам не боишься того, что можешь сделать?

— Больше нет.

— Марк? — Голос доктора Берри открывает его глаза, возвращает в её тесный кабинет. Кто-то стонет, потом кричит из соседнего коридора, — но такие звуки здесь настолько привычны, что он почти не замечает их. — Марк, к чему вы пробудились?

Слёзы набухают в глазах; проливаются. Он до сих пор чувствует мужчину внутри себя; до сих пор чувствует, как тёплая кровь стекает у него сквозь пальцы; до сих пор помнит звуки их последних умирающих вздохов.

— Бог, — говорит он тихо. — Я думаю, это Бог.

Тринадцать

При скудном свете свечей, едва освещающих путь, Марк бредёт следом за сестрой Сарой, пробирающейся по извивающимся катакомбам под фермерским домом. В воздухе висит старый затхлый запах — заполняет ноздри вместе с землистым ароматом почвы и гниения. Единственные звуки — приглушённые шаги и шуршание ткани апостольника при каждом шаге Сары. Тени изгибаются и ползут вдоль стен туннеля, и Марк изо всех сил старается не обращать внимания на ужасное, давящее, клаустрофобическое чувство, замыкающееся вокруг него — он помнит: глубоко под землёй, муравей, пробирающийся по тёмным узким ходам, прорытым в земле теми, кто пришёл задолго до него и кто уже тогда знал: готовит путь для тех, кто придёт.

Ты выбрал этот путь, Маркус. Он твой.

Может, виноваты клаустрофобические коридоры, а может — нехватка нормального воздуха, — но Марк чувствует лёгкость в голове, а потом довольно внезапно — сонливость, будто принял седативное, которое организм отчаянно пытается побороть. Он тянется вправо — касается рукой стены, чтобы не упасть, — и следует за Сарой; её тёмные одежды размываются и оставляют шлейф по мере движения.

Они подходят к месту, где другой коридор уходит влево, — Сара продолжает прямо, не замедляясь. Когда Марк поворачивается, чтобы взглянуть вниз по боковому ходу, он видит свет. Не огонь — свет. Он останавливается, прислоняется к стене и делает несколько глубоких вдохов. Не заметив его остановки, Сара продолжает.

— Сара, — говорит он. — Подождите!

Движение внутри света притягивает его взгляд. В конце коридора — комната. Тяжёлые красные бархатные занавеси висят поперёк входа, но открыты. В комнате — люди, женщины, — только женщины — сидят или лежат на бархатных диванах и в креслах; одни стоят и тихо переговариваются — с напитками в руках, с сигаретами в зубах; другие курят что-то из маленьких стеклянных или металлических трубочек. Женщины все в ярком макияже и одеты в тонкие кусочки нижнего белья — как проститутки в борделе, ожидающие следующую волну клиентов. У их ног пол живёт: ползёт и извивается — живое покрывало из насекомых и змей, переплетённых и копошащихся.

Пока Марк углубляется в коридор, красивая женщина в корсете, атласных трусах и шпильках замечает его и поднимается с дивана. Ночная медсестра,  понимает он. Скульд... будущее.  Только теперь волосы у неё огненно-рыжие, уложены поверх головы и закреплены изысканными шпильками. Она хватает занавеси с обеих сторон дверного проёма и с откровенно демоническим взглядом яростно задёргивает их.

Из-за занавеси доносится серия громких щелчков, потом ужасающие звуки разрывания эхом разносятся по катакомбам — следом пронзительный крик и яростный вдох.

— Да, — шипит голос.

Марк разворачивается и шатается обратно в главный ход. Сестры Сары нигде нет. Впереди только темнота. Он зовёт её; голос пуст в черноте. — Сара, где ты? — Нащупывая стены катакомб, он идёт в направлении, которое она указала. Ступая осторожно, изо всех сил напрягает зрение — разглядеть что-нибудь в темноте впереди, — но не может быть ни в чём уверен. Без роскоши свечного света он быстро теряет ориентацию.

Вдалеке — звук, похожий на бегущую воду. Дождь?

Сквозь тьму — мерцание света...

Он движется к нему; ускоряет шаг, — но вскоре понимает: это не свеча сестры Сары, а другая — целый ряд их; пламя изгибается в главный коридор из ещё одной боковой комнаты. Марк снова прислоняется к стене и смотрит вниз по правому туннелю.

Комната похожа на небольшую подземную часовню, и на стене — нечто огромное.

Тень креста — перевёрнутого...

Группа невозможно старых монахинь в чёрных апостольниках стоит на коленях в молитве; бледные, бескровные, изрытые морщинами лица обращены к перевёрнутому кресту над ними; их приглушённые мантры расплываются по катакомбам в гудящем ропоте. По часовне разбросаны религиозные реликвии из всевозможных религий — на полу, на столах, даже на стенах. Рядом с рядом свечей, горящих у дальней стены, лежат раскрытые старые книги с древними рисунками и текстами. И всё же дождевая вода просачивается с потолка, льётся с надземного мира — её ловят разнообразные изысканные кубки и церемониальные чаши.

Рычащие шёпоты рокочут — исходят из какой-то более глубокой части комнаты, которую Марк не видит со своей позиции. Вместо того чтобы идти на источник звука, он уходит как можно тише, снова следуя контурам стен по главному коридору.

Отгоняя мысли о том, что может навсегда остаться заточённым в этих катакомбах, он движется вдоль стен в кромешной темноте — пока не слышит нечто знакомое: слабый шелест апостольника сестры Сары. Но её свечи не видно. Он продвигается вперёд — медленно, тихо.

Странный красноватый оттенок рассекает темноту — пробивается сквозь неё и окрашивает это пространство видом цветного фильтра на объективе камеры. На самом краю света он видит монахиню, стоящую в главном коридоре спиной к нему.

— Сара? — спрашивает он громким шёпотом.

Она оглядывается через плечо яркими зелёными глазами и едва заметно кивает. И тут он видит: у неё всё ещё есть пламя, но она прикрывает его рукой. Марк пристраивается рядом с ней и следует её взгляду — к чему-то в конце длинного коридора.

Красный свет исходит из-за прозрачной занавески; то, что за ней, — в силуэте. Его глаза привыкают, и он видит форму кого-то, лежащего на кровати за занавеской; монахини полукругом стоят вокруг, головы склонены. Лежащая фигура немного шевелится, и стон плывёт в катакомбы. Он звучит не совсем по-человечески, и пока Марк продолжает наблюдать, он понимает: силуэт на кровати — тоже не вполне.

Красная тень явно женская, но когда она меняет позицию, сзади покачивается и изгибается в воздухе какой-то придаток — длинный и странно грациозный.

Как хвост,  думает Марк.

Он инстинктивно делает шаг назад, когда ужас охватывает его.

— Тсс, — шепчет Сара — палец у губ. — Дьявол там.

— Это ещё одна из них, не правда ли?

— Урд, — говорит она. — Судьба... прошлое... это её владения. Вместе со своими сёстрами она управляет всем: прошлым, настоящим, будущим. Но, как и другие, как Иггдрасиль, как и все мы, собственно, — она умирает.

Когда он снова смотрит на занавеску, силуэт изменился и более напоминает скрюченную старуху из лесной церкви. — Третья сестра... Вердан... настоящее...

— Вы её ещё не видели. Но она здесь. — Пока Сара движется дальше по главному коридору, он следует за ней; решает больше не отвлекаться на то, что ещё живёт в этих давно забытых гробницах.

Наконец они останавливаются, и Сара освещает свечой закрытую дверь. — Катакомбы глубже и обширнее, чем вы даже можете начать себе представить, — говорит она. Свободной рукой она тянет дверь. Та немного скребёт, но поддаётся легко. За дверью — огромная каменная лестница, ведущая к далёкой точке света. — Но эта дорога выведет вас ближе к выходу. Она приведёт вас наверх.

— К Брук и Сполдингу?

Она кивает. — В конечном счёте.

— Покажите, отведите меня к ним. Вы сказали, что отведёте меня к ним.

— Дальше этого я не иду. Это ваш путь. Он принадлежит вам.

— Но вы привели меня сюда.

— Как они велели мне, — говорит она, нервно оглядываясь назад на темноту, откуда они пришли. — Идите. Быстрее, пожалуйста, быстрее.

— Что меня ждёт наверху, Сара?

Свет свечи мерцает на её лице; тени искажают красоту — или, может, намекают на то, что в самом деле под ней. — Освободите нас, Жертвенная Душа, — шепчет она, отступая во тьму. — Всех нас. Освободите нас.

Он смотрит на ступени, потом оборачивается к сестре Саре, — но её нет; она едина с темнотой теперь.

Марк начинает восхождение.

— Что ещё вы помните, Марк? Можете рассказать мне?

— Стараюсь, — заверяет он доктора Берри. — Я знаю, что там есть ещё, но...

Воздух в её кабинете густой, давящий. Она, кажется, не замечает этого. — Вы сказали, что чувствуете, будто пробудились к Богу, — напоминает она тихим голосом.

Он стирает слёзы — чувствует себя тупым и уязвимым в маленьком кресле в её маленьком кабинете. — Не знаю, я...

— Давайте исследуем это. — Она подносит руку к лицу, кончик указательного пальца покоится у уголка рта. — Вы выросли в достаточно религиозной семье?

— Меня воспитывали католиком, — объясняет он, — но мы не были фанатиками.

— Значит, для вас всё это было бы с выраженным христианским уклоном.

— Не обязательно. То есть я, предположительно, христианин, но...

— Но?

— Но я верю не так, как раньше, не по всем пунктам. В основном я думаю: мы все ошибаемся.

— Значит, никто не прав?

— Бог прав. Человек ошибается.

— Понятно, но если мы обратимся к религиозному тексту, с которым вы знакомы, — для вас, как христианина, это была бы Библия?

— Я читал её давно, ребёнком и молодым человеком, — но с тех пор не перечитывал.

— И что вы думали?

— Я не воспринимаю её буквально; многое нахожу нелепым и отталкивающим. — Он равнодушно пожимает плечами. — Но, как и в любой другой вещи, есть хорошее и плохое.

— Разве не имело бы смысла для Бога достигать нас через тот инструмент, который мы знаем и которым нам знаком? Для вас это был бы христианский подход, потому что это то, что вы знаете и в чём были воспитаны.

— Да, но будучи взрослым я не имею особого применения для религии какого-либо рода.

— И всё же вы верите в Бога.

— Верю. Я просто думаю, что это намного глубже, чем любой из нас понимает, — больше, чем любые старые книги или истории, куда сложнее и личностнее. Но да, в какой-то форме я верю в Бога, высшую силу — как ни назови.