Звук голоса останавливает его. Марк смотрит на кухню; голая грудь вздымается. До кухни — открытая линия обзора, — но мужчина вне поля зрения, вероятно, сидит за столом.

Он находит пистолет и берёт его. Он намного тяжелее, чем ожидалось.

Мужчина на диване стонет.

Движение. За ним.

Брук не спит. Возможно, она бодрствовала на протяжении всего. Всё ещё на боку, она перевернулась и смотрит на него; глаза широко раскрыты. Она медленно, но настойчиво кивает — раз, и ещё раз.

Он отвечает своим кивком, потом разворачивается и поднимает пистолет — наводит его на открытый дверной проём. Другой приходит. Он слышит его.

— Что ты там вытворяешь? — спрашивает тот, пересекая комнату — слишком поздно понимая, что разговаривает с Марком, а не с напарником. Он застывает прямо на пороге кабинета; в одной руке — надкусанный бутерброд, в другой — боевой нож. Застёгнут, но брюки расстёгнуты.

Их взгляды встречаются и переплетаются — ни тот ни другой не произносит ни слова.

— Что за хрень ты собираешься с ним делать? — наконец спрашивает он.

Марк стреляет.

Пистолет отдаёт; кровь брызжет из шеи мужчины, пока тот падает назад и оседает на пол. Он лежит и истекает кровью на ковре — яростно дёргается и пытается говорить; голос превратился в булькающее урчание. Нож всё ещё зажат в одной руке, окровавленный бутерброд — в другой.

Выстрел оглушителен в маленькой комнате; в ушах у Марка звенит настолько, что он больше ничего не слышит. Он чувствует запах пистолета, ощущает его жар и вес в руке, — но все звуки поглощены вакуумом, когда он в отчаянии оглядывается; сначала смотрит на Брук — теперь на четвереньках, ползёт по полу, будто пытаясь убежать, — потом на мужчину на диване, который через усилие возвращается к чему-то близкому к сознанию и пытается встать.

Он поднимает пистолет и целится в мужчину на диване — но не стреляет. Нет,  думает он; услышат. Один выстрел могут игнорировать, пропустить или принять за что-то другое. Два или больше — не останутся незамеченными. Услышат. А я не хочу, чтобы они услышали. Не пока.

Марк кладёт пистолет на журнальный столик — на достаточном расстоянии от обоих мужчин — потом вырывает нож из руки высокого. Смотря на пальцы — всё ещё согнутые, будто держат нож, — Марк решает сломать несколько. Сначала ломает указательный — у второй фаланги. Он удивлён необходимым усилием — но, как только понимает, сколько давления нужно применить, продолжает и ломает остальные; с удовлетворением отмечая сдавленные вскрики боли мужчины с каждым новым хрустом кости.

Закончив, — без раздумий и промедления — он разворачивается и широко шагает к дивану; всаживает нож в бедро другому. Он смотрит на него, вогнанный туда, — будто это самое захватывающее, что он когда-либо видел. Может, так и есть. Марк вырывает клинок и снова вонзает в него — раз, дважды, — потом ещё раз.

Странно. Это не похоже на кино, где подобные вещи всегда шумные и театральные. Вместо этого — почти грешно тихо; лишь хрюканье и редкие тихие крики мужчины нарушают молчание.

И он не мёртв. Ни один из них не мёртв. Иногда,  думает он, люди умирают не быстро и не легко. Иногда — медленно, неаккуратно.

Мужчина пытается уйти, но лишь успевает скатиться с дивана на пол — хватается за раны и стонет между всхлипывающими криками; лицо написано болью и неверием.

Марк стоит над ним. Он чувствует, как сердце колотит грудь; пульс гремит в ушах и висках. Мужчина не смотрит на него. Он хотел бы, чтобы тот посмотрел, — но тот не смотрит. И всё же — здесь есть нечто странно притягивающее. И тем не менее это хладнокровно и отстранённо; разум, тело и душа превратились в хладнокровную рептильную версию человека, которым он когда-то считал себя.

— Ублюдок, — задыхается мужчина, — ты, ты —

Марк снова колет его — на этот раз в спину, чуть ниже правого плеча, близко к шее. Тот воет и пытается уползти; Марк снова колет — глубже, с большей силой. Клинок цепляется за что-то — возможно, кость — и выгибает запястье. Он едва не роняет нож, — но успевает сжать его покрепче и вырвать из тела мужчины.

Марк отворачивается, когда лента крови брызжет ему в лицо. Он понимает тогда: он всё ещё обнажён. С механическими движениями и бесстрастным лицом он находит брюки и натягивает их. Брук загнала себя в дальний угол комнаты; колени подтянуты к подбородку; глаза как блюдца. Марк собирает её одежду и — не говоря ни слова — кладёт на пол рядом с ней. Прежде чем вернуться к мужчинам, он касается её головы — нежно гладит волосы и щеку. Он хочет улыбнуться, но не может вспомнить, как. — Одевайся, — говорит он ей; голос ровный и спокойный. — Потом вызови полицию.

Она смотрит на него.

— Брук. Одевайся. Потом вызови полицию.

Дрожа, она кивает и начинает одеваться.

— Иди, — говорит он, когда она заканчивает. — Воспользуйся телефоном на кухне.

Она делает движение, чтобы обнять его, быть обнятой, — но он останавливает её, подняв руку, как регулировщик. Он не может чувствовать. Он не может любить. Не сейчас.

— Вызови полицию, — говорит он снова.

— Что... что мне им сказать? — беспомощно спрашивает она.

Марк смотрит на неё. Понятия не имеет. Как это объяснить?

— Они мёртвые? — спрашивает она; голос всё ещё пронизан шоком.

Высокий продолжает булькать и давиться, захлёбываясь собственной кровью, а напарник всё ещё пытается уползти — но никуда не движется.

— Да.

Она кивает — по-знающему, — или, может, он лишь помнит это именно так.

— Не возвращайся сюда, — говорит он.

Она не возвращается.

Марк стоит над высоким; некоторое время наблюдает, как тот борется с дыханием, потом приседает ближе — прикладывает лезвие к лицу. — Почему вы пришли сюда? — спрашивает он тускло. — Почему мы? Кто вы?

Мужчина пытается ответить, но не может говорить — только невнятное бульканье. Жгучая боль пульсирует в прямой кишке Марка; он закрывает глаза, пытаясь отогнать воспоминания об этом мужчине над ним. Он хватает его за плечо и переворачивает на живот. Тот оседает, точно тряпичная кукла — пугающая и внушительная фигура, которую он представлял раньше, — почти уже воспоминание. Марк кладёт нож рядом с ним, потом стаскивает брюки мужчины — дёргает до тех пор, пока они не оказываются вокруг колен. Он берёт нож обратно, наклоняется над мужчиной и подносит губы к его уху.

— Тсс, — шепчет он, пародируя слова нападавшего, — с первого раза всегда больно.

Он всаживает клинок и вырывает; снова и снова заколачивает его всё глубже и с большей силой, пока оба не покрываются его кровью и мужчина не перестаёт булькать и биться. Марк чувствует: тёплая кровь перекачивается из мужчины и растекается по голой груди, рукам и кистям. А потом поднимается тошнотворный запах, заполняя комнату.

Марк откатывается от него, оставляя нож вонзённым в то, что осталось от искорёженного прямого кишечника мужчины, и переводит взгляд на напарника.

Тот видел, что произошло, и отчаянно пытается убраться, — но потерял слишком много крови, получил слишком много ран, — и деваться ему некуда.

— Нет, — умоляет он. — Н-не надо!

Марк приседает и изучает его, точно учёный, рассматривающий лабораторную крысу.

Я могу отпустить тебя... мне не нужно убивать тебя... если скорая успеет достаточно быстро, они могли бы тебя спасти... тебе не надо умирать...

Но ты умрёшь.

Марк взбирается на мужчину и медленным жутким манёвром толкает его назад. Легко прижав раненого к спине, он садится на грудь и сжимает руки на горле. Он смотрит ему в глаза, пока душит его, — никогда не отводя взгляд, даже когда глаза мужчины закатываются к белкам и он выгибается и блюёт и извивается в лужах и лужицах крови и желчи, мочи и дерьма. Что-то покидает Марка в эти пустые жестокие мгновения; что-то глубоко внутри него ломается, рассыпается вдребезги. Что-то, что ему нужно, бежит прочь — и он знает уже тогда: не вернётся никогда. Это невозможно.

Мужчина мёртв. Марк ещё некоторое время продолжает его душить.

Наконец он слезает с него, идёт к дивану и садится — прямо, будто ждёт автобуса; окровавленные руки на окровавленных коленях.

Возьми их глаза,  думает он. Надо взять их чёртовы глаза.

К приезду полиции ему это уже удалось.

Одеяла... он помнит, что им дали одеяла. Не холодно, но Брук не может унять дрожь. Он только знает: одеяло, которое кто-то из медиков накидывает ему на плечи, — шершавое и давит на плечи так, что хочется стряхнуть его. Людей в доме много — не только медики и полицейские, но семь-восемь мужчин и одна женщина в деловых костюмах, говорящие тихо или прикрывая рот рукой, — снующие и записывающие, берущие всё под контроль, организующие, задающие вопросы, слушающие, наблюдающие. Они не разговаривают с ним (или с Брук) напрямую — предпочитая оставаться на периферии. Только один — пожилой лысый мужчина в брюках-чиносах и поло IZOD, который явно с ними, а не с местной полицией, — говорит с ними, и хотя выглядит главным, так и не называет себя, а Марк не может вспомнить ничего из того, что он говорит.

Всё это, кажется, происходит так быстро. Все здесь — машины и люди и огни. И вот их нет. Их тоже нет; их с Брук, — они пристёгнуты к носилкам и уносятся в машине скорой помощи. Он помнит, что почти не замечает медиков, пока Брук не тянется через узкое пространство, разделяющее их, и не кладёт одну из рук в его.

Это самое глубокое чувство любви, которое он когда-либо испытывал.

Их везут в больницу, но он её не узнаёт. Или, может, наркотики, введённые в вены для стабилизации и успокоения, затуманили его. Он не уверен. Он знает лишь: его и Брук разлучают, и его уводят длинным пустым коридором в тёмную комнату и оставляют там на носилках. Почему они не включили свет?  — удивляется он.

Марк долго остаётся один — то проваливаясь в сон, то выныривая из него.

— Маркус.

Он открывает глаза.

— Маркус. — Голос из темноты. Мужской, он звучит бестелесно и искусственно — будто кто-то говорит через микрофон, изменяющий голос. — Вы меня слышите?

Он пытается говорить, но получается лишь тихий хрип.

— Вы с женой прошли через ужасное испытание, но подробности, касающиеся этого преступления, не должны становиться достоянием общественности. Всё, что нужно знать, — это то, что вы с женой были избиты и ограблены под дулом пистолета двумя беглыми каторжниками, оба из которых в итоге были убиты во время борьбы при вашей самообороне, защите жены и дома. Вы герой, Маркус. Это будет во всех газетах, на местных телевизионных каналах.

— Я сплю? — спрашивает он; горло так пересохло, что говорить больно.

— Что-то похожее, — говорит голос.

— Я... жив?

— Да, Маркус, вы живы.

— Брук...

— За ней сейчас смотрят. Она в порядке.

— Где я?

— Вас привезли в больницу. Вы получили травмы, в том числе серьёзное сотрясение мозга, но физически, по ожиданиям врачей, вы полностью восстановитесь. Остальное... ну, время покажет, не правда ли.

— Кто вы?

— Вас когда-нибудь жалила пчела, Маркус?

— Что? — Голова плавает; темнота движется вокруг, как чернила.

— Пчела, Маркус. Вас когда-нибудь жалила пчела?

Он пытается вспомнить. — Однажды... когда я... когда был мальчиком...

— Однажды было проведено увлекательное исследование с участием пчёл. Хотите услышать?

Он ищет мужчину в темноте, но находит только темноту. Никого.

— Участников не предупреждали заранее, что будут пчёлы, — продолжает голос, — так что укусы были полной неожиданностью; большинство участников ошибочно предположили, что пчела случайно залетела в комнату и ужалила их. Почти все участники реагировали одинаково — вне зависимости от характера или предрасположений и убеждений. Даже самый убеждённый пацифист из них, укушенный, в ответ убил пчелу. И многие шли дальше простого убийства. Боль пробуждала в них что-то первобытное. Они прихлопывали пчелу, топтали её в пыль, ругались на неё — и, за редким исключением, убивали её с яростным гневом. Пчела неожиданно причинила им боль, и в ответ — в страхе и гневе — они не просто убили её, но полностью уничтожили.

Покалывающее ощущение за глазами Марка расходится по лицу.

— Вот чего они хотят, Маркус. Вот что они хотят задействовать, идентифицировать и извлечь из нас. Они хотят создать синтетическую версию, которую можно использовать по своему усмотрению — включать и выключать как рубильник.

— Кто? — спрашивает он; почти без сознания, глаза закрываются, несмотря на все попытки удержать их открытыми.

— Только представьте возможности. Мы — увлекательный вид с огромным интеллектуальным диапазоном, способный на удивительные акты любви, доброты, жертвы. Но мы также обладаем способностью к немыслимому насилию и жестокости. К счастью для вас и вашей жены, Маркус, устойчивость человека на самом деле весьма замечательна. У нас нет никакой естественной физической брони, кроме черепа, — но и он не идеален; по сути, то, как мы устроены, делает нас крайне физически уязвимыми. Вместо этого у нас есть броня эмоциональная и ментальная. При всех нашей слабостях и уязвимостях именно там — наша настоящая броня. Это наша спасительная благодать во многих отношениях — и наша погибель в других. Люди способны выносить невообразимое количество эмоциональных и психических разрушений и нередко не только выживают, но и продолжают эффективно функционировать. Конечно, психиатрические больницы полны тех, кто так и не оправился, — но ещё больше таких, которые оправились и продолжают жить каждый день.