Молодой издаёт извращённый смешок. Напарник наблюдает в молчании.

Решительные глаза по-прежнему прикованы к мужчине; Брук отстёгивает бюстгальтер, сводит плечи и позволяет ему упасть со своей груди. Не ловит — даёт упасть на пол к остальному.

Марк закрывает глаза. Ради всего святого,  думает он, сделай что-нибудь.  Но удар в висок выбил его из равновесия, и как он ни пытается, не может унять ни кружение комнаты, ни ощущение, что ноги вот-вот подведут.

Когда он снова открывает глаза, Брук уже сняла нижнее бельё и добавила к куче сброшенной одежды. Стоя перед ними, она ни разу не дрогнула, не заплакала, не отвела взгляда и не сказала ни слова.

— Вот это тело. — Молодой поворачивается к Марку с маниакальной улыбкой — как будто ждёт, что тот наслаждается этим вместе с ним, — потом, будто вспомнив, кто перед ним, трясёт пистолетом, словно обвиняющим пальцем. — Нельзя же держать такую горячую шлюху только для себя, приятель. Надо делиться.

Брук смотрит прямо перед собой.

Марк сверлит его взглядом; хочет разбить ему лицо, задушить голыми руками, — но не может сосредоточиться. Тупая боль пульсирует от раны на голове и отдаётся в челюсть.

Другой приказывает Брук повернуться и завести руки за спину. Она подчиняется. Он извлекает из заднего кармана пластиковую стяжку и туго затягивает её вокруг запястий.

Они делали это раньше,  думает Марк. Никто не ходит со стяжками. Они пришли подготовленными к тому, что происходит, к тому, что должно произойти.  Но кто они? И почему именно они с Брук жертвы? Случайность — или это было спланировано? Они следили за ними, готовились к этому долгое время — ждали подходящего момента броситься на них? Их с Брук выбрали — или они просто несчастливо оказались дома именно тогда, когда эти люди охотились в округе?

Пока мужчина резко разворачивает Брук к ним лицом, едва ли это кажется важным. Она закрыла глаза. Марк уверен: она начала молиться. Он тоже бы хотел, — но по какой-то причине не может вспомнить ни одного слова.

— Теперь ты, — говорит высокий. — Снимай одежду.

Марк застывает; уверен, что не расслышал правильно. — Что?

Одним быстрым движением высокий подносит кончик ножа в дюйме от лица Брук. — Порезать её?

Пошатываясь, Марк расстёгивает брюки; даёт им упасть.

— Продолжай, парень.

Сдерживая внезапную тошноту, он стягивает нижнее бельё тоже. Кожу обжигает; ощущение медленно разливается по всему телу, смешиваясь с ужасным кренением и кружением комнаты.

Высокий наблюдает; рука поразительно тверда. В каком-то смысле он уже мёртв,  думает Марк. За теми глазами — ничего. Никакой любви, никакого сострадания, никакой симпатии или эмпатии — только садистская ненависть и холодность, которую почти невозможно представить.  Он понимает тогда: он с Брук для этих людей даже не люди, даже не животные. Они едва живые. Они бесчувственные куклы, игрушки без настоящих эмоций, боли или страха. Никто их не любит, и они никого не любят, — поэтому мало что имеет значение — или вообще имеет, — когда их пытают или убивают. Смысла нет. Они не имеют смысла. Они могут делать, что хотят — и это ничего не значит, потому что никто ничего не значит. И дело не в мужском или женском, не в гетеросексуальном или гомосексуальном и даже не в сексе. Эти категории здесь неприменимы. Это насилие и жестокость как спорт, как времяпрепровождение — не больше... но и не меньше.

Он опускает нож. На протяжении всего этого глаза Брук были закрыты, но она возвращается из молитвы, когда тот небрежно захватывает одну из её грудей, сжимает её, а потом тянется назад и хлещет её по ягодицам сильной пощёчиной. — На колени, девочка.

Всё с тем же невыразительным лицом Брук опускается на колени.

Сопротивляйся,  думает Марк. Останови это.  Но он так неустойчив, что едва стоит.

Высокий кивает напарнику; тот наконец опускает пистолет и — как возбуждённый ребёнок — кидается к Брук. Он грубо хватает её, потом прижимает пистолет ко лбу и расстёгивает ремень.

Боль прожигает голову; комната снова кренится — но Марк всё равно делает шаг к ним. Падает; ноги запутались в брюках вокруг щиколоток.

— Вставай, болван, — хохочет высокий. — Вставай, чёрт возьми.

Марк с трудом снова встаёт на ноги, — но он думает только об игре, в которую играл ребёнком: он и друзья крутились, крутились, потом останавливались и пытались идти. Тогда, как и сейчас, мир смещается и движется как попало. Он шатается; не уверен, не упал ли снова, — потом понимает: всё ещё стоит.

— Ложись вон туда лицом вниз, — говорит он Марку, указывая на диван у противоположной стены.

Марк качает головой.

— Заставь меня сказать ещё раз, — говорит тот, поднимая нож. — И я перережу ей горло, прежде чем он успеет засунуть ей в рот.

— Ты всё равно перережешь, — говорит Марк; слова уходят от него прежде, чем он успевает остановить их. Но это не просто слова. Это правда, и они все знают это. — Ты убьёшь нас обоих что бы мы ни делали или ни не делали.

— Даже если ты прав, — говорит тот, подходя так близко, что Марк чувствует зловонное дыхание у лица, его тепло, — ты хочешь, чтобы я устроил тебе зрелище: как мы убиваем её медленно и красиво?

Он смотрит на Брук, но она не делает зрительного контакта. Смотрит прямо перед собой — точно в трансе — и, предполагает он, в каком-то смысле так и есть. Тело его дрожит, и он уверен: сейчас вырвет, — но не вырывает. Не ещё.

Высокий внезапно выбрасывает кулак; бьёт Марка в живот. Удар двоит его пополам — выбивает большую часть воздуха, — оставляя Марка шатающимся. Не успев оправиться, он чувствует, как мужчина хватает его за затылок и толкает к дивану. Снова запутавшись в ногах, он бросается вперёд — падает на ладони и колени. Он пытается встать, но не может. Разум кричит ему: борись и сопротивляйся, — но тело не в состоянии ответить.

Смеясь, приземистый раз за разом хлещет Брук по лицу головкой эрекции, потом меняет позицию, чтобы лучше достать до её рта.

Сзади грубая рука прижимает Марка, пока его лицо не утопает в подушках дивана и он больше ничего не видит.

Господи,  думает он. Как это вообще происходит?

Когда высокий нападающий нависает за его спиной и обводит лезвием вокруг его шеи, Марк решает: этот умрёт первым.

Позже он помнит, как боль убила неверие. Сначала — многократные удары по затылку, когда он пытался вырваться; потом едкая тошнота забулькала, душа его, пока он боролся, чтобы не потерять сознание и сопротивляться. Влажные зондирующие пальцы, давление — и наконец режущая боль: мужчина вонзился в него. Резкая и жестокая, она разнеслась изнутри наружу, вверх вдоль позвоночника и в ямку желудка; горло сжалось, пока тело содрогалось в судорожных сухих позывах; разум — буря безумия и хаоса; реальное и сюрреальное взрывались в одно целое на фоне горячего дыхания, пульсирующего в затылок, и слюны, стекавшей по лицу длинной густой нитью, — всё это под ритмичные стоны и гортанные шёпоты, пока не случилось жестокое и окончательное содрогание и тёплое брызжущее ощущение глубоко в прямой кишке.

За ним следуют несколько размытых, полубессознательных воспоминаний... ужасный смех другого мужчины... звуки рвоты... шлепки... потом он каким-то образом оказывается на спине, и Брук — на четвереньках — подтаскивают к нему за волосы и усаживают на него верхом; глаза влажные, макияж смазан, тушь бежит по щекам длинными узкими полосами, точно боевая раскраска; нос в крови; тело красное. Пара рук вдавливает её лицо вниз — между его ног; мужчины подбадривают её, как будто дали ей выбор...

А потом... тишина... странная тишина в доме. Она звучит так окончательно.

И так оно и есть.

Всё тело пульсирует болью. Это единственное, что заставляет его думать: он, возможно, ещё жив. Голова ощущается странно... лёгкой и неровной и... и он не может думать прямо, не так, как ему нужно, как мог до того, как всё это началось.

Зрение возвращается вскоре после слуха — хотя искажённое. Он остаётся недвижим, едва дышит, и ждёт, пока сможет лучше сфокусироваться. Жалюзи всё ещё опущены — он видит их отсюда, с пола. Глаза медленно обводят комнату и останавливаются на Брук в нескольких шагах на боку, колени подтянуты к подбородку. Пластиковая стяжка, удерживавшая её руки за спиной, в какой-то момент была разрезана, и хотя он видит её лицо — глаза закрыты. Он хочет, чтобы она открыла их. Ему нужно, чтобы она открыла их. Открой глаза, Брук. Открой их и дай мне знать, что ты в порядке.

Она этого не делает.

Он смотрит мимо неё. Молодой обвалился на диван, брюки в куче рядом; голова запрокинута — будто спит. Пистолет в одной руке, покоится на бедре. Напарника в комнате нет, но Марк слышит возню неподалёку. Он на кухне, может быть?

Это ещё не конец,  думает он. Они просто сделали перерыв. Они убьют нас. В конце концов — когда насытятся и сделают всё, что хотят, — они убьют нас обоих.

Он пытается пошевелить руками, пальцами. Они сжимаются в кулаки, разжимаются и снова сжимаются. Он самую малость шевелит ногами. Боль остаётся — но более тупая теперь, затухающая и превращающаяся в ноющую. Рот сухой, как песок; когда он пытается сглотнуть — едва не давится. Боясь, что мужчина мог услышать его, он быстро закрывает глаза и притворяется без сознания, — но через несколько секунд, когда открывает их, тот в той же позе.

В его голове только две мысли — повторяющихся бесконечно. Одна — беспокойство о Брук. Другая — план убить обоих этих людей. Насилие пришло в их маленький город, в их скромный дом, к его жене и к нему. И теперь оно придёт к тем, кто его принёс.

Эмоции уходят. Беспощадная логика занимает место в разуме. Кровь холодна.

Он думает мгновение; идеи и концепции приходят к нему чуть легче, пока он постепенно восстанавливается. Мне нужно оружие. Что-нибудь — что угодно, — что причинит этому человеку достаточно вреда, чтобы я смог забрать у него пистолет...

Там, на журнальном столике, примерно с его кулак — тяжёлое стеклянное пресс-папье.

Он вызывает из памяти бесполезные сведения о происхождении пресс-папье; о том, что это был подарок от тёщи; о том, что она купила его на отдыхе в Уильямсберге, Вирджиния, несколько лет назад. Она понятия не имела, что однажды оно, вполне возможно, спасёт жизнь её дочери и зятя. Но, может, кто-то другой — что-то другое — знало. Может, так и было задумано: именно в этот магазин конкретного мастера она зайдёт и купит именно ту вещь, которую Брук решит выставить дома — в том конкретном месте, на журнальном столике в пределах досягаемости Марка.

— Там есть пиво? — спрашивает мужчина, не открывая глаз.

— Есть, — отвечает напарник с кухни.

Насытившийся, мужчина на диване рассеянно чешет пах и глубже вваливается в подушки. — Принеси одно.

— Подожди, я делаю бутерброд.

Марк понимает: брюки с него в какой-то момент сняли полностью. Он видит их на полу в нескольких шагах, вместе с нижним бельём. Снова он нацеливается на мужчину на диване. Его глаза открылись, но он смотрит в сторону кухни — не замечая, что Марк в сознании.

— Что за бутерброд?

Одним движением Марк садится и хватает пресс-папье. Несмотря на то что всё ещё шатается и тошнит, он встаёт с поразительной лёгкостью, потом шатается вперёд. Именно когда мужчина, похоже, начинает понимать, что происходит, Марк описывает пресс-папье дугу вниз и бьёт как можно сильнее. Тот поднимает пистолет — но не успевает; тяжёлый кусок стекла бьёт в макушку.

Пресс-папье отскакивает с гулким ударом, превращая предупреждение, которое он пытается подать, в приглушённое мычание. Он выглядит ошарашенным, но серьёзно не пострадавшим — сидит несколько секунд, оглушённый; пытается понять, что только что произошло. В тот же момент Марк снова поднимает пресс-папье и снова опускает его на голову мужчины.

На этот раз тот клонится на бок, и Марк набрасывается — снова и снова молотит пресс-папье по голове, пока кровь и пот между пальцами не заставляют терять хватку. Пресс-папье наконец выскальзывает; скатывается с подушек и с глухим стуком падает на пол.

— Заходи сюда, — пытается позвать мужчина, но его голос — невнятное мычание; две тонкие струйки крови уже побежали из ран высоко на черепе, стекая по лицу, точно лозы.

И тогда Марк на нём: долбит кулаками, разбивая нос и рот и вдавливая костяшки в глаза. Когда тот заваливается, Марк хватается за руку с пистолетом.

Держа запястье мужчины с пистолетом одной рукой, Марк замахивается другой и бьёт ещё несколько раз по лицу. Попадает с мерзким звуком, похожим на шлепок. Пистолет выпадает из ладони и отскакивает по ковровому полу, — но Марк продолжает бить его ещё долго после того, как мужчина потерял сознание. Он не бил другого человека уже много лет — с самой старшей школы. До сих пор он всегда ненавидел насилие, считал его отвратительным. Но теперь любит его, нуждается в нём — вдыхает его в своё тело и поглощает так, как вдыхают замечательно свежий глоток воздуха. Это кажется... естественным.

В том, что кажется часами, но прошло лишь несколько секунд, Марк разоружил и обезвредил мужчину. По мере того как это осознание доходит до него, он перестаёт бить и на мгновение отступает. Руки в крови; кожа вдоль костяшек лопнула и покрылась синяками. Он не чувствует боли.

— Слышу тебя отсюда, — говорит высокий с кухни. — Надеюсь, ты не бьёшь так шлюху. Я ещё не закончил с ней — не разделай её всю, кретин. Занимайся лучше с мужиком.