Лёгкая головная боль осела в висках; одежда всё ещё влажная от дождя и пота; содранные ладони пульсируют болью; всё тело ломит, — но в остальном он, кажется, цел. Помимо кровати и маленького столика у одной из стен, где горит свеча в антикварном подсвечнике, комната пустая: низкий потолок, цементный пол и близкие пустые стены, создающие ощущение замкнутости, клаустрофобии. Войти и выйти можно только через одну тяжёлую деревянную дверь у дальней стены. Марк бросается к ней; пытается толкнуть, потом потянуть на себя, — но дверь заперта снаружи.

В отчаянии он бьёт по ней плашмя; игнорирует всплески боли, пронзающие ладонь с каждым ударом. — Выпустите меня! — кричит он; голос необычно хриплый и низкий. — Проклятье! Выпустите меня!

Проходит несколько минут, прежде чем он слышит движение по ту сторону двери, а следом — звук откидывающегося засова.

Не уверенный, что ждёт его, Марк оглядывается по комнате в поисках чего-нибудь — чего угодно, — что можно использовать как оружие, и выбирает свечу. Подхватив её, он держит её наготове перед собой, пока дверь распахивается со скрипом. Сквозь пламя он видит Сару в дверях: она держит поднос с деревянной миской дымящегося рагу.

— Вы проснулись, — говорит она с приятной улыбкой. — Как себя чувствуете?

— Что вы со мной сделали?

— Вы измотаны, вам нужен отдых. — Она приподнимает поднос, словно напоминая, что держит его. — У меня для вас горячая еда и —

— Не хочу вашей еды! — Он осекается. — Где моя жена?

Сара моргает на него невинно; бледная кожа заливается румянцем смущения. — Жаль, что вы так повышаете голос. Я только стараюсь вам помочь.

— Нет, не стараетесь. — Он отступает в сторону и жестом приглашает её войти в комнату. Пока она входит, он шагает в дверной проём и быстро смотрит вдоль тускло освещённого коридора — каменного туннеля с аркой, тёмного; пол — утрамбованная земля. Он снова поворачивается к монахине. — Положите это.

Она ставит поднос на маленький столик и отступает назад, руки опущены перед ней, пальцы переплетены.

— Где я?

— В катакомбах.

— Под фермерским домом?

Она кивает.

— Кто вы? — Он подходит ближе.

— Сестра Сара.

— Это больше не монастырь, — напоминает он ей. — Старик снаружи сказал, что так было много лет назад. Поэтому я снова спрошу вас, сестра: кто вы?

Её прекрасные зелёные глаза осторожно следят за ним. — Некоторые из нас всё ещё здесь.

— Из ордена?

— Да.

— Сколько вас?

— Тринадцать, считая меня... но... обычно меня держат отдельно от остальных.

— Почему?

— Я не такая, как они.

— Какие они?

Она отвечает шёпотом. — Злые.

— А вы?

Выглядя так, будто его обвинение смертельно ранило её, Сара отрицательно качает головой.

— Если монахинь здесь уничтожили десятилетия назад, — спрашивает Марк, незаметно придвигая свечу ближе к ней, — как всё это возможно?

— Здесь возможно почти всё.

— А другие сёстры — трое? — Урд... Вердан... Скульд... судьба... необходимость... бытие...

— Кто они?

— Прошлое... настоящее... будущее. — Она склоняет голову, словно в неожиданной молитве. — Мы служим им.

— Вы и остальные монахини?

— Да. Как и все живые существа.

— Монахини должны служить Богу.

Она поднимает глаза. — Они и есть Бог.

Дрожь сотрясает его. Свеча трепещет; тени ползут по стене. — Чего они хотят от меня?

Она жестом просит его закрыть дверь, потом прикладывает палец к губам.

Марк делает, как она просит, и прислоняется спиной к двери.

— Иггдрасиль умирает.

Он приподнимает вопросительную бровь.

— Большое дерево, которое вы видели снаружи у колодцев, — умирает. В разных культурах оно носит много имён и росло в земле почти каждого уголка земного шара. Это буквальное Древо Жизни, и если оно умрёт — всё остальное умрёт вместе с ним.

— В том числе три сестры?

— Всё живое. Ничто не бессмертно в полной мере. У всего есть конец. Но они могут замедлить это и пока предотвратить его гибель — с помощью воды из тех колодцев. Жидкость там волшебная. Она останавливает разложение. Но колодцы почти иссякли, и пока судьба живых существ движется к концу, они должны очистить тьму, влекущую нас всех к смерти. Им нужна Жертвенная Душа. Благочестивый человек, избранный Богом, чтобы взять на себя боль и страдание других; Жертвенная Душа принимает свою роль самоотверженно, чтобы другие могли жить. Им нужна Жертвенная Душа сейчас — как никогда. Им нужны вы.

— Благочестивый — в религиозном смысле?

— Не обязательно — просто кто-то, преданный своему делу... и Богу.

— Я не предан Его делу.

— Преданы. Просто не осознаёте этого.

— Я не святой человек. — Свеча начинает дрожать у него в руке. — Я пережил жуткое насилие.

— Бог — это насилие, Маркус. Его ангелы — это насилие. Насилие — просто выражение Его гнева. В этой преданности своему делу, своему насилию, вы поглощаете свои грехи и грехи других. Вы становитесь их страданием — через насилие, причинённое вами, другими, Человеком и Богом. И в этом страдании вы обретаете трансцендентность... избавление не только для себя, но и для других. Вы становитесь молотом судьбы.

— Нет, — говорит он; эмоции душат его. — Бог — это любовь. Мы — я — Человек — это насилие.

— Видите? Даже в страдании ваша вера жива, и вы служите Ему.

— Три сестры... что они хотят со мной сделать?

Она смотрит в пол.

— Сара, скажите мне. Чего именно им нужно от меня?

— Всего, что внутри вас.

— Я не выживу, не правда ли? — спрашивает он, хотя это не столько вопрос.

— Нет, — тихо говорит она. — Кровь в ваших венах — это кровь мученика.

— Это грёбаное безумие, — говорит он; сглатывает одновременно горе и ярость. — Я совершенно сумасшедший. Вот и всё, не правда ли?

— Одно с другим не связано.

Свободной рукой Марк в гневе вытирает слёзы. — Где, чёрт возьми, моя жена? Где Брук? Где Сполдинг?

— Я могу отвести вас к ним, но мы должны быть осторожны.

Он сует пламя ей под нос. — Делайте это.

Нехотя Сара берёт свечу и с лёгким кивком ведёт его в лабиринт катакомб.

Двенадцать

И тогда — Бог. Грезит. Как его творение Нерон, император, казнивший бесчисленных подданных — включая собственную мать, — и игравший на лире, пока горел Рим, Он спит, пока бесчинствует Человек. Но в отличие от Нерона виновник не пренебрежение и не тирания. Любовь. Его — усталый сон вымотанного родителя; дрёма побега, надежды, что когда Он проснётся, всё, что Он создал, наконец постигнет то, что предложено ему. И пока Он спит, крысы разбегаются. Оживают невидимые вещи; возвращается магия поверженных богов; мир становится сказкой, мифом, ландшафтом хаоса и мучеников, святых и грешников. Всё это правда, и всё это ложь. Всё, думает он, и ничего...

Невинность мертва. Вера — призрак. Прошлое — ложь; настоящее — фокус теней и тумана; будущее — нашёптанное обещание, никогда не исполнявшееся. И сквозь всё это кошмары остаются. Даже когда ужасы пытки разбиты огнём так называемой праведности — выжжены в прах и развеяны по ветрам времени, — горе выживает, гнев живёт, и кровь течёт алым, топя мир в беззаконии Человека. Посреди такого беспорядка и резни не приходит никакой помощи. Мы должны спасти себя сами,  понимает он, потому что в этой жизни мы одни . И в отсутствие Бога страдание — иллюзия, боль бессмысленна, любовь не имеет значения. Есть только выживание и чистота его гнева.

Всё остальное — кровь, огонь, вода, переход. Но — куда?

В тот момент, когда они входят в дом и дверь закрывается за ними, Марк знает: они обречены. Он пытается врать себе, убеждать, что ещё есть выход, — но знает: его нет. Никто не говорит ни слова, пока чужаки пялятся и озираются, как будто попали во дворец, а не в скромный дом. Приземистый со смехом и возбуждением — точно происходящее превзошло его ожидания, — тогда как высокий внезапно и жестоко толкает Марка вперёд, и тот, спотыкаясь, врезается в стол.

— Ради всего святого, — говорит Брук без дыхания. Это первые слова, которые она произнесла с тех пор, как всё началось. — Это не нужно, вы...

Марк встречает её напуганный взгляд своим — молча давая понять: ей нужно молчать. Невозможно предсказать, что именно — и что не — может завести этих людей.

— Где спальня? — спрашивает высокий.

Марк выпрямляется. — Наверху. Почему?

Он смотрит на напарника. — Или подвал.

Молодой машет пистолетом, как мальчишка в гангстерском кино; наконец наводит его на Марка. — Тащи свою задницу в подвал, сука.

Марк знает: если он уведёт их в погреб, они с Брук живыми оттуда не выберутся. Он рискует солгать. — В доме нет полноценного подвала, — объясняет он, — только подпол высотой метр двадцать.

— Да и хрен с ним. — Он кивает на соседнюю комнату — небольшой кабинет. — Делаем здесь.

Другой обдумывает мгновение, потом кивает. — Задёрни шторы.

Сердце Марка опускается, пока молодой так и делает. Он рассматривает возможность броситься на высокого, — но даже если ему удастся вывести его из строя, у напарника пистолет. Он не успеет.

— Заходите туда, — говорит им высокий, теребя серую щетину на изрытой шрамами коже. — Давайте.

Пока шторы дёргаются вниз и жалюзи опускаются, свет в комнате убывает — большую её часть поглощает глубокая тень. Недовольный, молодой мимоходом включает лампу. Холод пронизывает Марка до кости. Простые казни можно проводить в темноте. Очевидно, у этих людей есть планы, которые требуют достаточного освещения.

Позднее в проёме будет установлена дверь — отрезая эту комнату от кухни и остального дома. Ни он, ни Брук не ступят в неё снова — но пока маленькая, внезапно тесная комната остаётся открытой, легко доступной и свободно перетекающей в остальной дом.

Марк смотрит на окна; хочет — нуждается  — видеть улицу и другие дома, своих соседей, мир. Но — ничего. Мир сузился до четырёх человек и пистолета. Совсем недалеко есть другие, которые наверняка помогли бы, если бы только он мог до них добраться или подать им знак. Но это больше не имеет значения. Они так же могли находиться в милях отсюда. Они с Брук теперь существуют в пустоте, в отдельном аду.

Когда он думает об этом, ему больше всего вспоминается печаль. Ужасающая, парализующая печаль. Где-то на этом пути они все пали — так или иначе. Все умерли — или вскоре умрут — и оказались там, в этом месте, в этот момент.

— Что происходит? — спрашивает Брук, когда всех загоняют в кабинет. — Чего вы хотите?

Из-за спины высокий достаёт нож — по всей видимости, с пояса, — который, кажется, материализуется из воздуха. Что-то вроде тактического ножа военного образца с невероятно огромным клинком. Держа его с лёгкостью человека, знакомого с ним и обученного его использованию, он смотрит на лезвие с восхищением — явно понимая, на что способно это оружие в его опытных руках. Он ухмыляется с выражением, которое на человеке его возраста должно выглядеть нелепо, но воспринимается как тревожное и жуткое. Странно — на его лице есть намёк на радость. — Видела когда-нибудь такой большой, крошка? — Приземистый хрюкает в гадком смехе, пока напарник медленно подносит кончик лезвия к губам Брук. Она вздрагивает, но не сопротивляется, когда он вводит кончик клинка ей в рот. — Нравится?

— Оставьте её в покое, — резко говорит Марк, — но прежде чем он успевает шагнуть между ними, приземистый взмахивает пистолетом. С тревожным лязгом тот ударяет его в висок; острая боль пронзает висок и череп. Марк стонет, спотыкается назад и прижимает руку к лицу.

Марк опускается на колени, и Брук издаёт хныкающий звук — но остаётся неподвижной, пока мужчина вынимает клинок у неё изо рта и опускает его к горлу. — Сделай это снова — вырежу ей язык и заставлю тебя его съесть.

Боль превращает страх в ужас.

Марк с трудом встаёт. Тонкая струйка крови сбегает от линии волос вдоль лица. Комната накреняется, потом выравнивается. Брук смотрит на него, но ему нечего ей дать, никакой спасительной благодати, — и они оба это знают. — Это зашло слишком далеко, — говорит он; голос расплывается. — Это —

— Ты думаешь, мы с тобой играем, сука? — Молодой подходит вплотную и с грубой силой вдавливает ствол пистолета в глазницу Марка. — Заткнись!

Кишки Марка сжимаются; он уверен, что мужчина вот-вот убьёт его. Ствол холодный, но гладкий против кожи. Комната снова кружится. Боже Иисусе,  думает он.

— Давай, — говорит высокий.

— Нет! — внезапно говорит Брук — неожиданно твёрдым голосом. — Он — мы прости. Прости, ладно? — Чтобы продемонстрировать готовность сотрудничать, она поднимает руки, как Марк в аллее.

Высокий поворачивается к напарнику с пистолетом и, свободной рукой указывая на Марка, говорит: — Этот придурок скажет ещё одно слово или сделает хоть какое-то движение — и я имею в виду любое  движение — ты стреляешь ему в голову.

Приземистый смеётся, отводя пистолет от глаза Марка и наводя его на окровавленный висок. — Бах, ублюдок! Бах!

Высокий ухмыляется Брук. — Снимай одежду.

Марк беспомощно наблюдает; сердце колотит грудь.

В глазах его жены появляется внезапная стальная твёрдость, которой он никогда в ней не видел, и, не отрывая взгляда от мужчины с ножом, Брук шагает из чёрных балеток, медленно расстёгивает блузку, стягивает её с плеч и роняет на пол. Потом большими пальцами цепляет резинку длинной юбки, стягивает её вниз — согнув одно колено, потом другое — и, выйдя из неё, бросает на пол рядом с блузкой.