Марк едва слышит его — и, не ответив, встаёт и распахивает дверь. Ночь врывается вместе с холодным и яростным дождём, брызжущим в лицо. Бормотание скрытых существ скользит сквозь ночь, но на этот раз он почти уверен: это просто старик шепчет ему из темноты.

— Принеси ад, парень. Принеси ад.

Сквозь дождь — человек. Сон, Жертвенная Душа, выходящая из темноты. Целеустремлённо, она выступает из ночи и движется через грязь между каменным строением и фермерским домом — безразличная к бушующей вокруг буре. Будто дитя этого хаоса, она приближается к дому с походкой хищника, преследующего добычу, и следует по узкой каменной дорожке к парадной двери.

Что-то проходит мимо одного из окон, ненадолго прерывая жёлтое мерцание свечного света. Пока льётся дождь, ночь свивается вокруг него, как живая тварь, — вторгается в чувства; мир тёмный, живой, мокрый, капающий, движущийся.

Постучи в дверь.

Он бьёт в прочную, но изрубцованную деревянную дверь кулаком трижды — каждый удар сильнее предыдущего.

Они откроют.

Лязгающий звук разрезает ночь — вероятно, снимаемые засовы.

Дьявол всегда открывает.

Дверь открывается. Медленно. Изнутри свечной свет просачивается в ночь — размытый непрекращающимся дождём. И в узком проёме — бледное лицо. Молодое круглое женское лицо с безупречной кожей, обрамлённой тяжёлым чёрным полотном. Прекрасные зелёные глаза невинно моргают, пока губы не расходятся в светлой улыбке.

Совсем не тот демон, которого он ожидал.

Леса в сказках, как бы чарующи они ни были, — всегда тёмные.

— Кто вы? — спрашивает Марк.

— Сара, — отвечает она нараспев. Она выглядит едва вышедшей из подросткового возраста. — Они сказали мне, что вы придёте. Ещё одна заблудшая душа в буре.

Марк кивает; дождь стекает с него потоками.

— Войдите из дождя, — говорит она, отступая от двери и открывая вид на монашеский апостольник. Большой деревянный крест, который она носит, свисает до середины её маленького торса. Он не перевёрнут, как предположил старик. — Всё в порядке, — уверяет она. — Входите.

Он колеблется и пытается разглядеть поглубже в дом за ней. — Моя жена...

— Она здесь, спит, конечно.

Когда молодая монахиня открывает дверь ещё шире, Марк переступает порог.

Интерьер фермерского дома не соответствует экстерьеру, и он удивлён: перед ним просторная, довольно торжественная передняя комната, слабо пахнущая корицей и горящим деревом. Свечи горят в орнаментальных подсвечниках, стратегически расставленных по всей комнате; тяжёлые золотые шторы открыты в окнах; классические картины в массивных деревянных рамах заполняют стены; мебель — кресла, диван и различные приставные столики — вся до нелепости устарела, как и всё прочее. Такое ощущение, что Марк шагнул в XIX век. Он идентифицирует аромат горящего дерева: пламя потрескивает в камине у дальней стены; от огня комнату отгораживает отдельно стоящий сетчатый экран, установленный перед каменным очагом. Но аромат корицы остаётся загадкой. Он немного бесцельно движется по комнате — не совсем понимая, где встать и как держаться, — его мокрые ботинки поскрипывают на паркете.

— Почему бы вам не сесть у огня и не согреться, — говорит Сара, указывая на камин.

— Вы голодны? Хотите горячей еды или тёплого напитка?

— Где моя жена? — спрашивает он, тревожно оглядываясь.

— Она в безопасности, — говорит ему Сара сквозь ещё одну улыбку. — Хотите —

— Послушайте, сестра — или кто вы там, к чёрту, — мне нужно видеть жену прямо сейчас, вы понимаете? — Он вытирает дождь с лица тыльной стороной рукава. Здесь так намного теплее,  думает он, несколько душно. Собственно, это пот или дождь он только что вытер?  — А мой друг, я —

— У него была неприятная шишка на голове, но он прекрасно себя чувствует, — приятно заверяет она его. — Он и ваша жена оба тихо отдыхают.

— Хорошо, тогда отведите меня к ним.

За исключением звуков их голосов и случайного треска огня фермерский дом кажется странно тихим. Как по команде, сильный дождь хлещет по окнам, и раскатистый удар грома взрывается над головой. Марк пытается рассмотреть, что находится за монахиней, — узкий коридор чуть в стороне от передней комнаты. Она смотрит назад, будто хочет увидеть, на что он смотрит, а потом поворачивается к нему с доброжелательным, но озадаченным видом.

Жара быстро становится невыносимой. Марк обильно потеет; головокружение возвращается. Желудок тоже сводит. Нужны ли ему лекарства? Это просто ещё один из его приступов тревоги? Или здесь есть что-то большее, что-то намеренно вызывающее такую реакцию в нём?  В любом случае время у него заканчивается, и он это знает. — Мне нужно, чтобы вы отвели меня к Брук и Сполдингу, — говорит он ровно. — Сейчас.

Сара наблюдает за ним, раздражающая улыбка всё ещё на месте. — Сначала вы должны отдохнуть.

Вселенная замолчала. Марк слышит лишь банальные звуки, которые услышал бы в такой обстановке любой. Неужели его бросили? Или здесь больше ничего по-настоящему живого?

— Послушайте меня, — говорит он, — или пытается сказать; во рту вата, язык тяжёлый. Внезапно комната накреняется, как аттракцион. Он тянется к чему-нибудь, за что можно ухватиться, — но слишком поздно. Ноги подгибаются, и пол стремительно летит навстречу.

Прямо перед тем, как темнота захватывает его, голос — тот, что он слышал прежде в отчаянном безумии и одиноком заточении своей больничной палаты, — говорит.

Ночная медсестра...

— Уведите его вниз, — командует её чувственный голос. — Уведите его вниз, в катакомбы.

Одиннадцать

Он помнит волны головокружения, снова и снова накатывавшие на него, а потом — глубокую и пугающую тишину. Знобящую тишину могилы. Он представляет, что трясёт головой, чтобы прояснить её, — но у него нет настоящего ощущения физического «я», будто он подвешен и беспомощно болтается между сознанием и снами.

Значит, я сплю? Так просто?

Нет — потому что есть движение. Движение, которое он чувствует. Его мир движется: покачивается и поднимается, как будто он лежит на плоту в открытой воде. Он открывает глаза. Над ним — бесконечное голубое небо... но вдали собираются грозовые облака — чёрные, злые, полные ненависти. Он видит, слышит — чувствует — океан вокруг. Он чует его, когда лёгкий ветерок проходит мимо; с трудом садится. Не плот — маленькая лодка, потрёпанная временем и непогодой.

И он не один.

Пожилой мужчина, сгорбленный и явно страдающий каким-то дегенеративным заболеванием позвоночника, стоит на корме шлюпки; управляет ею и гребёт потрёпанным деревянным веслом узловатыми руками. Одетый в тёмный плащ с капюшоном, он с испещрёнными морщинами чертами лица; один глаз прикрыт чёрной кожаной повязкой. Другой — налитый кровью и тёмный — выпучен, словно вот-вот готов вывалиться из глазницы. Нос у мужчины крючковатый и отвислый от возраста; тонкие губы в мелких шрамах.

Марк смотрит на горизонт. Они движутся прямо навстречу надвигающейся буре.

— Куда мы идём? — спрашивает он.

Единственный ответ мужчины — кривая беззубая улыбка. За ней нет веселья — только ненависть, подобную которой Марк испытывал лишь однажды... в себе самом.

Марк чувствует усталость — будто от наркотика — и не может стряхнуть её. Он пытается встать на ноги, но не может. Сердце колотится, запах океана подавляющий. И всё же где-то рядом есть безопасность, есть Бог. Киты...

Он закрывает глаза. Их песни приходят к нему — грустно-прекрасные, и как он сам, прикованные к реальностям, из которых никогда не вырвутся. Никто, ничто не свободно.

Спи,  говорят они ему. Спи, Жертвенная Душа.

И он спит.

Позже просыпается. Лодка пристала к берегу и лежит на мокром песке. Укутанный в саван мужчина исчез, оставив старое весло в корме. Марк перекатывается на четвереньки, потом с трудом поднимается. Ветер усилился, ночь подбирается ближе, а грозовые облака разрослись, чернея небо, пока катятся над небесами. Если не считать пары потрёпанных джинсовых шортов, он обнажён. Дрожа, он вылезает из лодки и ковыляет до сухого песка. Высокая трава на ближайшей дюне привлекает его внимание — она танцует на ветру. Он оглядывается. Пляж пустынен. По крайней мере, так кажется.

Песни китов теперь едва слышны — легенды на краю его сознания, плывущие взад и вперёд в такт ритму океанского прибоя. Марк бредёт на невысокую насыпь к дюне; ноги уходят в мягкий песок. Нарастающий морской ветер подгоняет его сзади.

Там, в высокой траве, на четвереньках, — Брук в поразительном красном бикини, которого он не видел. Она лихорадочно закапывает в песке обрывки окровавленной одежды и другие предметы; работает с яростью, каждые несколько секунд оглядываясь через плечо. Только когда он почти вплотную подходит к ней, Марк понимает: она закапывает части тела — отрубленные руки и ноги, кисти и стопы, — а у её ног человеческая голова, запёкшаяся в крови и желчи, с выбитыми глазами, рот застыл в искажённой гримасе агонии.

Он останавливается, пытается отвести взгляд, но не может. Вместо этого его глаза наполняются слезами и переливаются через край, когда он пятится, едва не падая, и скользит обратно по склону дюны к океану. — Остановись, — шепчет он, почти не видя её теперь сквозь колышущуюся траву. — Остановись.

Захлёстнутый вихрем безумия, он бежит к океану.

— Это всё эксперимент, — говорит ему пустой, бестелесный голос. — Вот что вы такое, вот что такое эта жизнь, этот мир и те ужасные вещи, которые переносит Человек. Это всё небесный эксперимент, пошедший жестоко не так. И кто-то должен поглощать грех и боль, чтобы другие могли выжить. Ты, Маркус. Ты. Найди радость в страдании, как находили её пророки, как находят её все Жертвенные Души. Прими трансцендентность через насилие, очищение через кровопролитие. Ты выбрал этот путь, Маркус, он твой.

Он бежал к океану... разве нет?

Теперь внутри — там, где тепло и тихо, — его ведёт Брук через залитую свечами комнату к кровати, рукой обнимая за талию. Он чувствует голую её кожу против своей — влажную и усыпанную крохотными песчинками пляжного песка, шершавость которых щекочет кожу. — Спи, — шепчет она. — Тебе нужно поспать.

— Нам нужно выбираться отсюда, — говорит он; голос невнятный. Почему у меня такой голос, почему — почему не могу говорить без запинки?  — Что они со мной сделали?

Она укладывает его на кровать, и, хотя он не хочет, покорно повинуется, позволяя ей уложить его там на спину, безжизненно. — Тебе нужно хорошо выспаться, Марк. Ложись, ладно?

Брук снимает с него шорты, оставляя обнажённым на кровати.

— Почему — не — зачем ты снимаешь с меня одежду?

— Так тебе будет удобнее.

Я не хочу быть здесь, я хочу уйти, где — где моя одежда — почему я не могу двигаться, я хочу встать, почему я не могу встать, я — Брук, ты — это — это не Брук, это не моя жена — кто ты такая, что ты такое, ты — ты не моя жена, ты не моя жена!

И тут он понимает: бикини, которое, как он думал, было на ней надето, — это краска... кровью...

Она соблазнительно улыбается, проводя пальцами по крови, размазывая её по остальному телу. — Иггдрасиль, — тяжело дышит она, — умирает. Он нуждается в тебе, Жертвенная Душа. Вода и огонь — ключи. Они жизнь. Они — переход.

Это кошмар, я — я сплю — это не реальность, это не Брук, я —

Что-то движется в углу. Голова Марка клонится набок.

В тени стоят двое мужчин без глаз — их души навеки переплелись с его. Они истекают кровью; лица избитые и страшно обезображенные.

— Поглоти грех, — шепчет она, запрокинув голову в экстазе, когда её руки торопливо движутся между ног. — Прими боль, страдание и грех. Чтобы другие могли жить, проглоти всё и выплюнь обратно яростью. Будь молотом судьбы.

Снова на песке. Марк бредёт к океану в спокойную ясную лунную ночь. Хаоса больше нет, когда он останавливается у кромки воды, снимает одежду и смотрит на звёзды. В их блеске он вспоминает прежние дни, давние, но не забытые; видит красоту, любовь и восторг в захватывающих глазах женщины, которую любит, — то, как она смотрела на него с такой безудержной надеждой и радостью, когда они танцевали, держа друг друга. В торжественной обстановке или просто играя — это никогда не имело значения, ощущение было одинаковым. Что бы он отдал, чтобы снова увидеть этот взгляд в глазах Брук. Но даже во снах, даже в пытке своей опустошённой души он знает: этого больше не будет. Это моменты, схваченные во времени, точно фотографии, — нечто, удел прошлого, что можно видеть, но никогда по-настоящему воспроизвести снова. Это мёртво. Ушло. Убито.

Сквозь пелену слёз он смотрит на океан.

Была бы здесь Брук,  думает он, она взяла бы меня за руку, и вместе мы поплыли бы. Мы держались бы друг за друга и, глядя в глаза, позволили волнам унести нас от берега. Ничто другое не имело бы значения... только этот момент... только мы... потому что мы были бы в безопасности в любви друг друга.

Но не в этот раз, любовь моя. Спи.

Марк просыпается в маленькой комнате. Первое, что видит, — потолок в трещинах и пятнах от воды. Остатки кошмара цепляются за него с полным на то основанием: он лежит на похожей (если не той же самой) кровати в той же маленькой комнате при свечах из сна. Только на этот раз он один. Он перекатывается с кровати; ноги находят пол, пока голова прояснивается и окружение входит в более чёткий фокус.