Он подчиняется медленным кивком. Всё тело дрожит.

Вместе все четверо движутся к дому.

Они уже начали умирать.

Он один. Он понимает это быстро. Там, в темноте.

Зажатый между полом и спинкой переднего сиденья, Марк пытается вырваться. Усевшись, он проводит руками по лицу — убедиться, что всё на месте. Небольшой подсохший ручеёк крови тянется от ноздрей к верхней губе. Он облизывает его, чувствует солоноватость крови, затем вытирает тыльной стороной ладони. Голова кружится и тошнит; он откидывается на спинку на мгновение и пытается собраться с мыслями. Именно тогда он слышит кое-что помимо неустанного дождя, барабанящего по крыше. Надоедливый сигнальный звук пульсирует вокруг. Передние дверцы открыты, а огни приборной панели отбрасывают всё в потусторонний свет.

Машина всё ещё работает.

Сполдинга и Брук нет. Осталась только сумочка Брук — большинство содержимого рассыпалось по сиденью и полу.

Марк делает несколько глубоких вдохов и ждёт, пока голова перестанет кружиться. Как только это происходит, тошнота тоже отступает, и он перебирается через переднее сиденье, выдёргивает ключ из замка зажигания. Машина глохнет, заглушая сигнал, и он возвращается на заднее сиденье, толкает заднюю дверцу и вываливается наружу.

Ломая падение руками, ладони ударяются об асфальт, и боль напоминает ему о том, как он содрал их раньше. Блокируя руки, он вытаскивает ноги из машины и падает на колени на обочине дороги. Темнота сгустилась настолько, а буря стала настолько яростной, что без редких ударов молний видимость составляет всего несколько метров. Он зовёт их, но никто не отвечает.

Двигайся. Тебе надо двигаться. Найди их.

Марк встаёт и шатается на дорогу. Если и есть подсказки о том, куда ушли или были уведены Брук и Сполдинг, ночь и дождь их скрывают, — поэтому он как может унимает нервы и слушает. В этих лесах есть живые существа, которые помогут ему, — подскажут, что делать.

Ничего.

Воспоминания об олене возвращаются к нему. Дождевая вода плещет и обтекает его, точно кровь. Он вытирает глаза, пытается вспомнить, где животное пересекло дорогу. Ориентируясь на то, что ему кажется ближайшей точкой, Марк переходит в лес, а затем переходит на бег, как только минует первую полосу деревьев. Он понятия не имеет, где находится, — но каким-то образом знает: движется в правильном направлении. Он чувствует это. Хотя лес густой, он пробирается сквозь него, точно бывал здесь уже дюжину раз, — ловко уклоняется от ветвей и ловушек с удивительной грацией, о которой прежде не подозревал.

Он продолжает бежать — что кажется вечностью, — через лес; грудь тяжёлая, лёгкие горят; мир тёмный, размытый и мокрый, кренится и кружится, пока странные крики и приглушённые шёпоты исходят из колыбели ночи, обнимающей его. Не замедляя бега, Марк смотрит вправо, потом влево. В этом тёмном лесу он не один. С каждой вспышкой молнии из темноты выступают другие. Бегут параллельно его курсу; их бледные лица пробивают ночь и светятся сквозь ливень. Но им нет дела до него — каждый заточён в собственной тюрьме отдельного ада. Вместо этого они рычат, точно стая диких животных, — одержимые души, все, их отчаяние — голодный ужас брошенных. Пока Марк продвигается вперёд, ломая ветки и сминая листья с каждым шагом, он изо всех сил старается не обращать внимания на инфекцию огромных деревьев, нависших над головой, — и разум его цепляется за единственную, инстинктивную цель — выживание.

Мгновение спустя, запыхавшись и наконец замедляя шаг, он понимает: снова один в огромном лесном просторе — жертвенный агнец, оставленный богам ветра, дождя, грома, молнии и смерти на их усмотрение.

И вдруг, совершенно внезапно, Марк выходит из леса и оказывается на краю открытого поля. Мокрый насквозь, он спотыкается и останавливается, чтобы перевести дыхание. Молния раскалывает небо — и в нём проявляется значительный холм в отдалении, на вершине которого виднеется призрачный силуэт огромного узловатого дерева. А хотя он не видит этого, Марк знает: за тем холмом находится старый фермерский дом.

Его дурные сны снова стали явью.

Он рвётся через поле, а дождь падает ещё сильнее — словно отталкивая его. Хотя местность изрыта, он бежит во весь опор, уверенный: его новая сила, дыхание и энергия — лишь адреналин, — но своё дело сделают. Ночь клонится и трясётся с каждым тяжёлым шагом; дождь с такой силой бьёт по коже, что жжёт при контакте. Огромные копья молний продолжают трещать в небе, и хотя они пугают, и Марк чувствует себя ужасно уязвимым на открытом пространстве, он благодарен им. Без секунд освещения, которое дают молнии, он наверняка заблудился бы в темноте.

Добравшись до дальнего конца поля куда быстрее, чем думал возможным, он карабкается на склон холма, подавшись вперёд, чтобы сохранить равновесие, и отталкиваясь с каждым длинным шагом. Сизиф без валуна  — он быстро достигает вершины и наконец останавливается, вытирает дождь с глаз как может и ждёт следующей вспышки молнии. В ожидании поворачивается к большому дереву. Теперь он достаточно близко, чтобы при свете разглядеть большую его часть. Вблизи дерево огромно: толстый ствол и длинные, скрученные ветви. Лёгкие обжигает с каждым вдохом; он подходит ближе.

Молния мигает.

В дереве что-то движется. Что-то большое.

Марк отступает; зло сочится из дерева, как жар от огня. Змея свернулась вокруг ближайшей ветви — тело толстое и огромное, раздвоенный язык мечется, будто самостоятельное существо; чёрные глаза невидимы в темноте, но за странным мерцанием. Не пошевелись она — слегка стянув ветвь при приближении Марка — она осталась бы незамеченной.

Он прислушивается, но змее нечего ему сказать.

Гремит гром. Марк отходит и замечает три старинных деревянных колодца неподалёку от дерева. Через несколько секунд ещё один удар молнии рассекает небеса, и там, вдалеке — фермерский дом и старый амбар, точно такие, как в кошмарах. Скудный свет свечей заполняет два передних окна, в остальном дом тёмный и тихий. Справа от дома, примерно в тридцати метрах, в стороне от всего стоит небольшое каменное строение. Приземистое сооружение напоминает место, где могут храниться инструменты и тому подобное, — но может служить и хорошим укрытием, позволяя получше разглядеть фермерский дом.

Пока мир снова погружается в темноту, Марк спринтом несётся с холма под углом, немного в сторону от фермерского дома, — так, чтобы выйти прямо к каменному строению. Он быстро достигает его — мокрый, дрожащий и впервые ощущающий холод воздуха, холод дождя. Падая на заднюю стену, он раскрывает рот в жадном вдохе; грудь вздымается.

Несколько окон каменного строения забраны ржавыми решётками; единственная дверь — хлипкая, плохо подогнанная, частично подгнившая деревянная доска, едва державшаяся и ненадёжно дребезжавшая с каждым порывом ветра и водяной пылью. Он пробует открыть её — прилагает минимум усилий и вырывает её; проскальзывает внутрь.

Марк закрывает за собой дверь и опускается на колени. Пол земляной, в основном покрытый соломой. Строение очень маленькое — не больше стандартного сарая, — и в такой темноте он почти ничего не может разглядеть. Ужасный запах человеческих нечистот, мочи и пота заполняет воздух, но, насколько он может судить, строение кажется пустым. Он перебирается к единственному окну на дальней стене, выходящей на фермерский дом, встаёт и хватается за холодные прутья, как узник. Щурясь сквозь ночь, он некоторое время наблюдает за домом — но кроме свечного света в окнах не замечает никаких признаков жизни. Повернувшись спиной к стене, он вытирает лицо и медленно опускается на пол, изнурённый, изо всех сил стараясь думать ясно. Надо найти способ попасть внутрь фермерского дома. Он нисколько не сомневается: Брук и Сполдинг где-то в этих стенах.

Что-то шевелится в правом углу.

— Незачем прятаться, — говорит ему из темноты хриплый мужской голос. — Они уже знают, что ты здесь.

Десять

Спичка чиркает, шипит и вспыхивает. Прежде чем Марк успевает обдумать следующий шаг, огонь касается фитиля маленькой лампы, и свет пробивает дыру в темноте. Спичка гаснет, и лампового света, хотя тусклого, достаточно, чтобы обнаружить источник голоса: пожилой мужчина с волнистой серебряной шевелюрой и такой же неухоженной бородой. Его глубоко изрезанная кожа бронзовая и дублёная от часов, проведённых на улице; глаза — тусклые голубые, прежде, вероятно, весьма выразительные, — мутные и кровавые, несущие в себе грехи и свидетельства человека, много повидавшего и пережившего — и мало из этого приятного. Даже в скудном свете он явно грязен: похоже, не мылся неделями, и запах подтверждает это. Мужчина ставит лампу рядом с собой; свет открывает самодельную соломенную постель у дальней стены, потрёпанное одеяло и ведро, которое, как можно только предполагать, используется для нужды.

Он встаёт на ноги. Мужчина невысокий, но крепкий — в потрёпанной одежде. Он идёт к грубой двери и толкает её, убеждаясь, что она плотно закрыта. — Осторожно, — говорит он, — не впустите ночь.

При зарешеченных, но открытых окнах Марк не усматривает в этом никакой логики, но оставляет это.

Мужчина шустро возвращается в свой угол и садится.

— Кто вы? — спрашивает Марк, всё ещё дрожа от холодного дождя.

— Я никто. Что-то вроде смотрителя при этом месте, можно и так сказать.

— Вы живёте здесь?

Он без веселья смеётся; лёгкие дребезжат. — Не живу уже давно.

— Что это за место?

— Начало. Середина. Конец.

Марк встаёт на колени. — Двое людей — мужчина и женщина, моя жена и друг, они —

— Внутри. — Он кивает на фермерский дом.

— Они здесь? Вы уверены?

— Я помог доставить их в дом.

— Они ранены?

— Надо у них спросить. Авария была серьёзной.

— Они в опасности?

— Мы все в опасности.

— А полиция или —

— Разве ты не знаешь, где ты? — Мужчина выковыривает что-то из бороды и смотрит на Марка так, как смотрят на наивную простоту ребёнка.

Молния мигает. — Кто ещё там?

— Сёстры, — говорит он, отводя взгляд. — И сёстры.

— Хватит загадок, старик. — Марк приближается, игнорируя внезапную волну головокружения. — Пожалуйста, мне нужна ваша помощь.

Тени пляшут по изрытому морщинами лицу мужчины, пока он смотрит на дождь через окно. — Ничто не вечно. У сестёр тоже есть конец.

— Как давно вы здесь?

— Не знаю. — Ветер свищет в открытые окна, гремит в дверь. — Здесь время другое. Никогда не то же самое — не когда мы такие.

— Какие — такие?

Старик скалит коричневые зубы, но не отвечает.

— Я больше не буду спрашивать, — говорит Марк. — Что это за место?

Чуя агрессию, улыбка мужчины медленно гаснет. — Это было не всегда фермерским домом, — объясняет он. — Сначала надо было осквернить землю, воздух — всё.

— Зачем осквернять?

— Только так три сестры могли здесь обосноваться. Они были и в других местах — по всему миру. Столетиями, понимаешь? И если это не закончится здесь, они окажутся где-нибудь ещё — снова тянуть за ниточки. — Он кивает на фермерский дом. — Он построен поверх старого монастыря. Давно — в начале 1800-х — здесь было святое место, или так говорят. Замкнутый орден жил здесь более или менее в одиночестве долгие годы. Но потом местность начала заселяться, и начались вопросы. Сёстры называли себя святым орденом, но никто не знал, откуда они, кто они и что здесь делают. По легенде, церковь не признала их и объявила еретичками. В те времена местным больше и не надо было. Они сожгли это место дотла и вырезали всех до единой монахини... или кем они там были. Дураки понятия не имели, что они открывали.

Видения Марка — монахини, которых сжигают на кострах и прибивают к крестам мужчины в одежде первопоселенцев, — всплывают в памяти. — Мне это снилось, — бормочет он.

— Теперь другие сёстры — трое — живут здесь.

— Кто они?

— Ты уже знаешь. Ты тоже их видел во сне.

Холод танцует вдоль затылка Марка. Гремит гром.

Мужчина откидывается — глубже в тень. — Единственное, что осталось от монастыря, — это катакомбы. Они ещё пользуются ими — подземные ходы, прорытые по всей территории. Вот куда тебе надо идти — в катакомбы.

— Только трое из них там внутри? — спрашивает Марк.

— Нет, они живут там ещё с другими сёстрами.

— С монахинями?

— Они не обычные монахини. — Он ухмыляется. — Носят кресты перевёрнутыми.

Они были не такими, как монахини, которых я видел прежде.

— Но вы сказали: их убили, уничтожили столетия назад.

Старик кивает.

Марк переползает к окну, встаёт и смотрит наружу сквозь грозу. Дождь всё льёт потоками, гром грохочет над головой, ветер усиливается, — но молний всё меньше и промежутки между ними всё длиннее. Свечной свет в окнах фермерского дома едва заметен. — Как мне попасть внутрь?

— Постучи в дверь, — говорит мужчина. — Они откроют. Дьявол всегда открывает.

С вопросительным взглядом он оборачивается на старика.

— Сказал же: они уже знают, что ты здесь. Судьба всегда знает.

— Они ждут меня — так выходит?

— Ты услышал их зов. — Скрытый в тени, лишь налитые кровью глаза мужчины пробивают темноту. — Вот почему ты здесь.

— Но чего они хотят от меня? Почему именно я?

— Это твоя судьба... и их. — Мужчина оседает глубже в угол и исчезает из виду. Темнота поглотила его целиком. — Позже ты освободишь меня. Ты должен... должен освободить меня. Обещай, что освободишь меня.