Он вскакивает на ноги.

Снег идёт, но почти не накапливается.

Он отряхивает одежду и оглядывается. Ничто не кажется знакомым. Он вглядывается в лес.

Что-то движется между деревьями вдалеке. Едва различимое, оно мечется по лесу с тревожной скоростью. Бежит... кто-то бежит параллельно его положению...  но на таком расстоянии Марк не может разобрать — мужчина или женщина, — только что бегущий спасается от чего-то и каждые несколько секунд оглядывается, точно опасаясь, что нечто настигает его.

Сзади доносится рокот автомобильного мотора. Марк оборачивается и понимает: сквозь деревья в той стороне просвечивает асфальтированная дорога, и по повороту исчезает старый пикап. Он снова смотрит в глубь леса.

Бегущий исчез.

Идя вдоль обочины дороги, не совсем понимая, куда направляется, Марк вспоминает больничные стены и коридоры, которые, подобно этой одинокой дороге, казалось, тянулись вечно — такое множество коридоров, ведущих в никуда и везде, извивающихся и исчезающих за углами в океанах теней. И приглушённые крики тех, кто там заточён — он помнит их тоже, — обречённые души, которым — если не считать безнадёжных приступов безумия — никогда не знать побега. Он прожил всю свою жизнь до этого момента, ни разу не допуская мысли о том, что может оказаться в таком месте. Однако вот он был.

И доктор Берри, в юбочном костюме, сапогах и воздушной блузке, волосы зачёсаны назад и закреплены блестящей серебряной заколкой, — она тоже преследует его память. Она не пользуется диктофонами или блокнотами и не делает записей в его присутствии — как будто способна держать в памяти всё, что они обсуждают, — только тёплая улыбка и внимательные глаза, зорко наблюдающие за ним, пока она задаёт вопросы тихими, успокаивающими тонами.

Что последнее вы помните?

Пришла ночь.

Расскажите мне об этом.

Было темно, и я больше не понимал, где нахожусь.

Вы были в сознании?

Не знаю.

Вы помните другие раздражители — звуки, запахи?

Я помню только падение.

Падение?

Казалось, я падаю. Но я не боялся. К тому моменту страх уже ушёл.

Что вы чувствовали, Марк?

Как будто что-то было там... внизу, подо мной... что-то в темноте, просто... ждало... смотрело, как я падаю всё ближе и ближе к нему...

Вы знали, что это было?

Конец.

Конец чего?

Конец меня.

Марк следует за изгибом дороги, и впервые с утра начинает ощущать последствия холода. Снег меняется — становится влажнее и постепенно превращается обратно в ледяной дождь. Чуть впереди маленький дом-лачуга стоит чуть в глубине леса недалеко от дороги. Двор завален мусором и обломками, несколькими ржавыми автомобильными деталями. Ветхий, с небольшой полусгнившей верандой спереди, Марк принял бы дом за заброшенный, если бы не двое, наблюдающих за ним. Поначалу они настолько неподвижны, что похожи на манекены, но чем ближе он подходит, тем отчётливее их очертания. На веранде, в старом кресле-качалке, сидит женщина лет шестидесяти; рядом стоит маленький мальчик — её внук? Женщина дородная, тёмные волосы с сединой собраны в пучок, лицо глубоко изрезано морщинами и усталостью, кожа в оспинах. На ней длинное платье и громоздкие башмаки, выглядящие дико устаревшими — больше подходящими пионерке прошлого, нежели человеку двадцать первого века. Мальчик рядом с ней не старше десяти, с пронзительными ледяными голубыми глазами и шапкой вьющихся белокурых волос. В коротких штанах и рубашке к ним в тон он выглядит как провинциальная версия маленького лорда Фаунтлероя.

Марк останавливается и смотрит на них. Сквозь падающий снег они кажутся почти волшебными — видением из иной реальности, случайно мелькнувшим в поле зрения. Они пялятся на него как заворожённые, взглядами, прожигающими его насквозь. Проклятые,  думает он. У них глаза проклятых.

Холодные... бескровные... мёртвые...

Медленно мальчик поднимает руку, вытягивает палец и указывает на Марка. Женщина медленно качается в кресле. Старое дерево скрипит.

И тут Марк замечает: их дыхание не образует облачков в воздухе.

У него кружится голова; он пятится, подносит руки к вискам и ищет, куда бы упасть. Кажется, колени вот-вот подогнутся, но он каким-то образом удерживается на ногах — разворачивается и, спотыкаясь, идёт обратно по дороге.

Визг шин по мокрому асфальту бросает его обратно из бездны — перед ним внезапно появляется машина. Резко нажав на тормоза, она с пронзительным скрипом останавливается в нескольких шагах от него.

Он оглядывается на лес и лачугу.

Женщина и ребёнок остаются на месте и смотрят.

— Марк!

Голос Брук.

Она и Сполдинг уже выходят из машины — с видом перепуганных родителей, судорожно искавших потерявшегося ребёнка. Брук добирается до него первой, хватает за плечи и осматривает. — Господи, ты в порядке? Куда ты, чёрт возьми, пропал? Зачем ты это сделал, я — разве мы не договорились? Ты обещал не уходить из шале! Мы искали тебя больше часа! Ты напугал нас до смерти!

— Я в порядке, — говорит он ей.

— Ты не в порядке, ты —

— Я пошёл погулять. — Он нежно подносит руку к её щеке. — Я в порядке, просто заблудился.

Сполдинг стоит в нескольких шагах и неловко озирается.

— Ты весь грязный, ты упал? Ты не ушибся?

— Давайте просто поедем. — Марк берёт её за руку и бросает взгляд на лачугу.

Сполдинг тоже видит женщину и мальчика. — Деревенские чудики, — бормочет он, — столик на двоих готов.

Проигнорировав его, Брук берёт Марка за руку и ведёт к машине. — Пойдём, мы все промокнем.

— Ах, ну и что, не хотите повеселиться, — говорит Сполдинг, упирая руки в бока. — Вот увяжутся Скитер и Кун домой — там будет пирушка. Я почти уверен, что там будут танцевать в кружок, народ.

Брук смотрит на него.

Сполдинг отвечает своей лучшей блаженной ухмылкой. — Что, вы не хотите тусить с Бель Старр и Дэмиеном из чёртова «Омена»? Серьёзно?

Усадив Марка на заднее сиденье, Брук закрывает дверцу, запирая его внутри. Он смотрит на небо через окно, почти не воспринимая голоса снаружи. Снег исчез.

Есть только дождь.

Восемь

Бывают моменты — между болью и вспышками насилия, — когда Марку удаётся поймать проблески прошлого с поразительной ясностью. Краски живые, детали настолько чёткие, что могут исходить только из места, которое совсем немного не дотягивает до реальности. В эти мгновения он задумывается о высшей силе, что сидит и наблюдает, и о том, почему делает это с такой пассивностью. Почему она не может прийти и спасти его? Она выбирает не делать этого? Или всё проще? Разве это его дело — не Бога?

Иггдрасиль умирает. Он нуждается в тебе, Жертвенная Душа.

Он помнит: было лето, хотя не может сказать наверняка какое. Прошлым летом? Два лета назад? Он наблюдал через кухонное окно, как Брук въезжала в ту же асфальтированную аллею, где впоследствии всё это начнётся. Вернувшись из поездки на пляж с подругами — послеполудень за «Коронами» на жарком солнце, — она вернулась домой сытой, расслабленной, без забот. За то лето кожа её хорошо загорела и уже была лёгкого бронзового оттенка. Волосы подобраны на заколке, но растрёпаны — значит, она заколола их либо наспех, либо не особо следя за собой. Солнцезащитные очки на голове; она в белом верхе-бикини и хаки-шортах, прикрывавших нижнюю часть купальника. Босая, она вылезла из машины с пляжной сумкой на плече. Он тогда почуял: что-то не так, — но прежде чем успел как следует обдумать это, Брук внезапно остановилась — будто вспомнила что-то. Она постояла некоторое время неподвижно, а потом двинулась к дому. Из-за солнечного блика он знал: она не видит его в окне, — поэтому наблюдал молча, пока звуки её движений просачивались сквозь сетку, как нашёптанные секреты.

Только когда она вошла в дом и присоединилась к нему на кухне, Марк понял: Брук выпила куда больше, чем он поначалу думал. Она часто моргала, пока глаза привыкали к более слабому освещению в доме, поднесла руку ко лбу, будто дозорный, и сказала: — Привет. Почему здесь так темно?

— Привет. Не темно.

— Кажется темно, — сказала она, бросив ключи на стол и дав сумке соскользнуть с плеча на спинку кухонного стула. — Кажется, немного сгорела.

Он наблюдал, как она тянется вверх и осторожно трёт затылок, и ему пришло в голову: она до сих пор выглядит такой молодой. В магазинах подростки и двадцатилетние нередко обращались к нему «сэр» — это всегда ощущалось как удар старости. Он не чувствовал себя «сэром», он чувствовал себя ровесником. Но с Брук так не делали никогда. Ей неизменно говорили «мисс» — невзирая на обручальное кольцо с бриллиантом, — или вовсе ничего, словно она по-прежнему ровня, член «тусовки», кому не нужен титул или вежливое почтение, которое принято проявлять к старшим. То, что мы видим,  думал он тогда, не всегда то, что есть на самом деле.

Ему не было ясно, когда и как это произошло. Он не помнил ни единого события, ни медленного скатывания в такие вещи. Казалось, однажды пелена была снята без его ведома, открыв правду за ней миру на обозрение. Не подозревая об этом, он шёл вперёд, думая, что она по-прежнему на месте. Куда делись хладнокровие и уверенность его молодости, ощущение неуязвимости? Он всё ещё это чувствовал, может, даже всё ещё верил в это, — но незаметно для себя превратился в бумажного тигра. Он был женатым мужчиной средних лет, работавшим в магазине канцелярских товаров. Конечно, ничего плохого в этом нет — честная работа за честную плату, — но это вряд ли образец современной крутизны. Он был хорошим человеком, хорошим мужем, хорошим работником. Не так ли? Брук была не намного другой — замужняя учительница средних лет, ради всего святого, — как ей удавалось сохранять ощущение себя и убеждать мир в его непреходящей актуальности? Он не завидовал ей — просто не мог понять, почему его самого так полностью отлучили от этих вещей. Он сделал это сам? Отказался от них как от необходимости выживания — поскольку в той среде такие черты не могли продолжать существовать, не говоря уже о расцвете? Или его обокрали, пока он лунатил сквозь жизнь, — его суть украли так же, как впоследствии будет украдено всё остальное? И если так, кто же вор?

Судьба... Рок...

И тут, в один миг, стоя у них на кухне, впервые Марк начал задаваться вопросом: не теряет ли он и Брук. Её тело большинство женщин вдвое моложе готовы были бы убить за такое. Живот по-прежнему плоский и упругий, соблазнительный; ноги стройные и подтянутые. Если что, с возрастом она только становилась лучше.

Что именно он чувствовал в тот момент, он не был совсем уверен. Немного раздражения оттого, что она так долго не было; оттого, что вернулась в таком состоянии и в том наряде, в каком разгуливала, — наверное. И всё же она выглядела такой сексуальной и соблазнительной, что он не мог злиться ни на кого, кроме самого себя — за слабость перед ней.

Это едва ли было концом света или огромной проблемой, но он не мог не заметить: белый верх-бикини всё ещё влажный и почти ничего не скрывал. С тем же успехом она могла быть топлес — так мало ему удавалось прикрыть. Потом он сосредоточился на подошвах её ног, пока она прогуливалась по кухне в соседнюю ванную. Чёрные, как дёготь. Странно, если она просто прошла с пляжа к машине и от машины к дому. Он следовал за ней и остановился в открытом дверном проёме, привалившись к косяку, пока Брук позволила джинсовым шортам упасть на пол, сделала шаг из них, а потом стянула бикини-нижнюю часть и опустилась на унитаз. — Выпила немного лишнего, а? — спросил он, чувствуя себя скорее её отцом, нежели мужем.

Когда она начала мочиться, то тихо засмеялась. — Ты думаешь?

— Не стоило за рулём.

— О, я в порядке, — махнула она рукой. — Боже, расслабься.

Дикая, бунтарская сторона Брук была той, которую он редко видел вне контролируемых ситуаций, частью которых он был сам. Но в тот день она уносилась в поведение, пробудившее её дикую сторону без него, — и это было что-то новое. И всё же он думал: просто день на пляже с подругами — может, он перереагирует.

— Смотрю, ты успел постричь газон, — сказала она. — Красиво.

— Да, спасибо, я — Брук, всё в порядке?

Она вытерлась, встала и вместо того, чтобы снова надеть купальные трусики, дотолкала их до конца и отшвырнула в сторону. — Конечно, — сказала она, резким движением отдёргивая занавеску душа. — Почему?

Он никогда прежде не подозревал её в измене и не считал, что это даёт повод для подобных опасений, — но явно что-то было не так с его женой, и нужно было выяснить что именно. — Просто ты выглядишь не похожей на себя.

— Я выпила немного лишнего и просидела на жарком солнце весь день — стала немного заторможенной. Это не страшно, Марк. — Она включила воду, вытащила заколку из волос и положила её на раковину. — Дай мне сначала принять душ, а потом поужинаем. В холодильнике есть фарш. Хочешь разжечь гриль?

Он кивал, наблюдая, как она снимает верх и заходит в душ. Оглянувшись, она улыбнулась. Прекрасная — и в то же время в ней было что-то другое, что-то вымученное. Как вампир, убегающий от света и надеющийся спрятаться до завершения превращения,  Брук медленно возвращалась в привычный образ — но ещё не до конца. Продолжая улыбаться, она задёрнула занавеску, а потом выглянула из-за неё. — Или ты всегда можешь залезть сюда ко мне, и тогда мы займёмся ужином позже.