Глава 8. Ледяная вода

Дни потянулись однообразной чередой. Подъём затемно, толчок в плечо, окрик Марфы. И снова метла, тряпка, холодная вода из колодца, которой ополаскивали лицо поутру и ею же мыли полы.

Те же грязные доски столов, ухват у печи, чугунки, что вчера. И завтра будет то же самое, и послезавтра. Я перестала считать дни. Они сливались в один бесконечный серый ком. Восемнадцатый век не отпускал. И, кажется, не собирался отпускать никогда.

Тело привыкло к раннему подъёму, к тяжёлой работе, к жёстким нарам, где спали вповалку. Спина ныла, пальцы вечно мёрзли, поясницу ломило после каждого ведра с водой. Внутри нарастало глухое раздражение.

Но я все же изловчилась приводить себя в порядок и следить за гигиеной. Наливала теплую воду в глиняную плошку, мочила тряпицу. Тёрла лицо, шею и тело, пока никто не видел. О сколь-нибудь чистой одежде не могло быть и речи: сарафан пропитался дымом, подол был заскорузлым от грязных брызг. Приходилось его застирывать прямо в ведре и высушивать на себе, стоя у печи. Переодеться было не во что.

Хорошо хоть Жан, проходя мимо, глянул на меня и буркнул про то, что работница должна быть опрятнее. Марфа тут же сунула мне какой-то застиранный передник и велела менять каждый день. Передник. Но не сарафан.

И так каждый день.

Но однажды, вернувшись с дровами, я замерла у порога. Жан стоял у печи и делал то, чего я никак не ожидала. Он взбивал белки.

Я спряталась за дверью, чтобы не выдать себя, и смотрела. Он делал всё в точности, как я тогда: смешивал кислое молоко с мукой, добавлял сахар, а потом осторожно, лопаткой, вмешивал взбитую пену. Форму смазал маслом, вылил тесто и поставил в печь.

Через некоторое время он достал румяный, высокий бисквит: такой же, как мой. Перевернул на доску, дал остыть, нарезал тонкими ломтями и уложил на блюдо.

Я не выдержала, сделала вид, что только что вошла.

— Мсье, это...

Он глянул на меня, усмехнулся краем рта:

— Барыня просила что-то лёгкое. Неплохо получилось… для первого раза.

У меня отлегло от сердца. Он не только запомнил, но и повторил. Значит, мой рецепт пригодился. И не для работников. Для самой барыни.

Я улыбнулась про себя и пошла дальше по своим делам.

Быстро резала, убирала, подносила дрова. Но меня по-прежнему не называли по имени: «Эй, ты!», «Девка!», «Куда прёшь?». Марфа иногда величала Ульяной, но только когда хотела что-то прикрикнуть или когда была в хорошем расположении духа, что случалось редко.

Жан, после того как я помогла ему с чёрным супом, стал замечать чаще. Кидал короткие поручения, иногда просто молча кивал, когда я оказывалась рядом. Но обращался всё так же сухо: «Подай то», «Принеси это». Не больше, чем к любой другой работнице.

А я смотрела на его руки, запоминала движения, впитывала каждую деталь. Днём работала, ночью прокручивала в голове рецепты. Запомнила всё. До последней щепотки, до последней секунды на водяной бане.

И что с того?

Зачем мне эти знания здесь, если я никогда отсюда не выберусь? Если мой мир остался где-то там, за невидимой стеной, а я навсегда застряла в этой чужой, холодной, грязной усадьбе?

В какой-то вечер, лёжа на нарах и глядя в чёрный потолок, я впервые подумала: а может, я и правда умерла? Упала на тропинке, ударилась головой и всё. А этот мир лишь преддверие чего-то другого. Или просто наказание за что-то, чего я не понимаю. За неблагодарность? За то, что гналась за новизной и забыла о простом вкусе?

Тоска подкатывала к горлу всякий раз, когда я вспоминала свою квартиру, свою кухню, свой любимый нож, который лежал на привычном месте. Интернет с миллионом рецептов. Ворчливого Казанцева. Дурацкое шоу, которое казалось важным, а теперь не имело никакого смысла.

Но жалеть себя было некогда. Марфа окликала к печи, девки требовали помощи с тестом, Митька то и дело подбегал с каким-нибудь вопросом.

Митька.

Он в последние дни крутился рядом особенно часто. То принесёт кружку с водой, то подвинет табуретку, пока Марфа не видит. Я отвечала короткой улыбкой, но разговоров избегала. Лишние вопросы ни к чему. Он, кажется, привык ко мне. И единственный, кто называл меня «тётя Уля», забегая на кухню то с дровами, то с мясом из погреба.

На исходе какого-то дня, я уже сбилась со счёта, Марфа окликнула меня уже после обеда:

— Ты, ступай на реку. Митька там рыбачит. Поможешь ему. Тащи улов, да поживее. Барин к ужину свежей рыбы захотел.

Я вздохнула. На улице мороз, ветер щиплет щёки. Но перечить не стала. Бесполезно.

Накинула рваный тулуп, который выдали вместо шубы, и вышла во двор. Снег скрипел под ногами, дышалось тяжело: холод сжимал горло. Тропинка к реке была утоптана до блеска. Я поскользнулась пару раз, удержалась за ольховый куст.

Митька уже был на льду. Он стоял у самой кромки, возле лунки. Вокруг валялись его нехитрые снасти: самодельные удочки из лещины, пешня для льда, берестяной короб с наживкой.

— Тётя Уля! — закричал он, увидев меня. — Гляди, сколько наловил!

Он подбежал к ведру, доверху наполненному рыбой. Я наклонилась, разглядывая улов. Чешуя поблёскивала на солнце, переливалась серебром и зеленцой, уже схваченная морозом. Там была плотва, несколько полосатых окуней с торчащими колючими плавниками и даже одна небольшая зубастая щука с тёмной спинкой.

— Окунь вон, полосатый, — Митька тыкал пальцем в рыбу, — он ершистый, зато уха из него наваристая. Плотва серебристая, она на мотыля идёт. А это щука. Папка сказал, завтра из неё котлеты наколотим.

Я смотрела на рыбу, и где-то глубоко внутри шевельнулось что-то тёплое. Настоящая, живая еда. Не упаковка в супермаркете, не замороженные брикеты, а то, что только что плавало подо льдом и само попало на крючок.

— Наловчился ты, Мить, — сказала я, не скрывая удивления.

— А то! — он улыбнулся, щербатым ртом сверкнул. — Папка научил. Зимой у камыша хорошо ловится, на мели. Окунь, плотва. Налим ещё бывает. Но сегодня только эта.

— И то хорошо, — я присела на корточки, перебирая улов. — Барин доволен будет.

Митька довольно засопел, потом схватил удочку:

— Пойду проверю ещё пару лунок. Там, дальше, лещ должен брать.

Он отошёл шагов на десять, остановился возле старой полыньи, уже затянутой тонким льдом. Наклонился, всматриваясь в чёрную воду.

— Осторожнее! — крикнула я.

— Да ладно, — отмахнулся он. — Я тут каждый день...

Не успел договорить.

Лёд треснул под ним с хрустом, похожим на выстрел. Митька охнул, взмахнул руками и в один миг исчез в чёрной полынье, оставив на поверхности только шапку и торчащую из воды удочку.

— Митька! — закричала я, бросив ведро.

Ноги сами понесли к полынье. Лёд трещал под подошвами, но я не думала. Упала на живот, проползла несколько метров, раздирая локти и подбородок в кровь. Ледяная крошка царапала лицо, ветер выл в ушах, но я видела только чёрную воду и бьющуюся в ней фигурку.

Митька вынырнул, захлебнулся, закричал тонко и тут же ушёл снова.

— Руку давай! — заорала я, сунув ладонь в ледяную жижу.

Пальцы сомкнулись на его запястье. Тяжесть намокшей одежды тянула вниз, мальчишка молотил другой рукой, цепляясь за лёд, но край крошился, отламывался под его весом.

— Не дёргайся! — крикнула я. — Спокойно!

Я ухватилась обеими руками, рванула что было сил и вытащила его на лёд. Митька кашлял, отплёвывался. Весь мокрый, трясущийся. Лицо белое, глаза дикие.

— Ползи к берегу! Быстро! — скомандовала я. — Не вставай. Ползи!

Он пополз, а я попробовала повернуться. И в этот момент лёд подо мной треснул. Я провалилась в чёрную, ледяную воду с головой.

Холод ударил, как током. Сразу, без передышки. Одежда намокла мгновенно, потяжелела, облепила тело, потянула вниз. Я рванулась вверх, ударилась головой о лёд. Не нашла полынью.

Лёгкие горели. Воздуха не хватало. Пальцы разжались, не в силах за что-то уцепиться.

Ногу свело судорогой. Острая, режущая боль взметнулась от икры до бедра, скрутила мышцу в тугой узел. Я не могла пошевелиться, только болталась в этой чёрной мути, как тряпичная кукла.

Мысль, холодная, как эта вода: «Вот и всё».

Митька? Выбрался ли он?

Надеюсь, да.

Кричать некому. Слышно только, как сердце колотится в ушах глухо так, отчаянно. А потом всё медленнее, медленнее…