Глава 3. Чугунки и ухваты

Жар ударил в лицо, как из печки. На секунду пришлось зажмуриться: от неожиданности, от этого перехода из холода в пекло. А когда открыла, поняла, что стою на пороге огромного помещения.

Просторная кухня с низкими потолками, покрытыми копотью. В углу, справа, громоздилась русская печь: белёная, с приступками, занимавшая едва ли не четверть комнаты. Внутри горели поленья, оттуда торчали чугунки, а на цепи висел котёл, в котором что-то булькало.

Вдоль левой стены расположились длинные столы из толстых досок, закопчённые, с зарубками и выщербленными краями. Над ними висели связки лука, чеснока, сушёных грибов, пучки каких-то трав. В центре, у второго очага, какой-то мальчишка крутил ручку вертела с тушей поросёнка.

Люди на кухне двигались быстро, слаженно. Две девки месили тесто в квашне, присыпая мукой доску. Полная баба с красным от жара лицом командовала у печи, вынимая ухватом чугунок. Ещё одна девка чистила репу, сидя на лавке.

— Марфа, погляди, чего там с похлёбкой, — бросила одна из тех, что месили тесто.

Полную бабу зовут Марфа. Запомнила.

А за дальним столом, спиной ко всем, стоял мужчина. На нём тёмно-синий камзол, но поверх накинут кожаный фартук. Волосы, тёмные с проседью, собраны в косицу, но частично выбились. Он что-то резал. Я видела только его спину и локти, работающие ритмично, без лишних движений.

Ведро так и осталось стоять у порога. Я замерла, не зная, куда идти, что делать.

Марфа заметила.

— Чего встала? Воду на лавку, и живо за работу! Вон морковь, нарежь для похлёбки. Жан сегодня не в духе, чтобы всё мигом.

Ага, мужчину в камзоле зовут Жан. И он здесь главный. Шеф.

Ведро отнесла, куда указали: на лавку у стены. Потом нашла свободное место за столом. Рядом девка чистила морковь. Кожура летела в стороны. Мне пододвинули корзину с уже очищенными корнеплодами и тяжёлый нож с деревянной ручкой.

Пальцы легли на рукоять сами: правильно, удобно, надёжно. Тысячи часов на кухне, у плиты. Тело помнило то, чему было научено годами практики.

Первая морковь. Нож мелькнул.

Лезвие дробно застучало по деревянной доске. Морковь превращалась в идеальные, ровные кубики: один к одному, без усилий, без раздумий. Рука двигалась сама, быстрее, чем я соображала. Горка нарезанного корнеплода росла на доске.

Девка рядом замедлилась, глядя на мои руки. Марфа, проходя мимо, приостановилась.

— Ишь ты, — сказала она негромко. — А ну-ка покажи.

Я продолжала резать. Не ответила. Нож мелькал в руке, как продолжение пальцев. Не хвастовство, просто то, что я умею делать. И здесь, на этой кухне, никто так не резал. Во всяком случае, я не видела.

Спиной почувствовала, что на меня смотрят. Много людей.

Скрипнула скамья, и шаги, такие спокойные, неторопливые. Кто-то приблизился.

— Вы… — голос с сильным акцентом. — Где вы учились?

Подняла голову.

Передо мной стоял Жан. Лицо вытянутое, с бородкой клинышком, аккуратные усы, глаза острые, тёмные, цепкие. Лет сорока, не старше. Он смотрел не на меня, а на мои руки, которые продолжали резать. Я не остановилась.

— Сама, — ответила коротко. Голос прозвучал хрипло, непривычно.

— Сама? — переспросил он. — C'est impossible. Так не режут… я такого не видел.

Француз. Настоящий французский повар в русской усадьбе. Значит, барин не бедствует: таких выписывали из-за границы за большие деньги. Мода на французов в восемнадцатом веке, если я правильно предполагаю. До электричества и паровых машин. И судя по одежде и печи, да, скорее всего, восемнадцатый.

Он взял с доски один кубик моркови, поднёс к носу, понюхал, будто можно было унюхать что-то особенное. Потом положил обратно и развернулся, не сказав больше ни слова.

Марфа шепнула мне в ухо:

— Смотри, девка, заметил тебя. Это хорошо. А может, и худо. Работай давай.

Я работала. Резала, перекладывала, снова резала. Голова постепенно прояснялась. Страх не прошёл, но отступил, заглушённый привычным ритмом. Мысли потекли спокойнее.

Я здесь. Это не сон. Не галлюцинация. Каким-то чудом оказалась в прошлом. Как сюда попала? Упала? Ударилась головой? И что теперь?

Нож на секунду замер. Внутри поднималась волна отчаяния. Захотелось закричать, разрыдаться, ударить кулаком по столу. Но я сдержалась. Не здесь. Не при них.

Зачем я здесь? Какая у меня цель? Может, я умерла? Но нет. Холод чувствую, запахи, тяжесть ножа в руке. Живая. Значит, всё это не просто так. Потом разберусь.

Мимо прошмыгнул Митька, тот самый, что толкнул меня. Пыхтел и отдувался. Руки задубели на морозе, он сунул их под мышки, грея. Я молча подвинула к нему кружку с тёплым отваром, стоявшую на краю стола.

Он посмотрел удивлённо и вдруг улыбнулся.

— Спасибо, тёть. А ты новенькая? Как звать-то?

— Ульяна.

— А я Митька! — сказал он.

— Слушай, Мить, а… какой нынче год?

Он посмотрел на меня как на умалишённую.

— Ты чего? 1780-й. А что?

— Ничего. Ступай.

Он пожал плечами и умчался.

Жесть… 1780-й. Восемнадцатый век. Не сон, не галлюцинация. И я здесь…

За спиной снова голос Жана, отдающий команды:

— И чтобы похлёбка была прозрачной, а на второе – заяц в сметане. Десерт приготовлю сам. Барыня просила «Птичье молоко».

Я насторожила уши.

Птичье молоко? В восемнадцатом веке? Откуда у них желатин?

Никогда не думала, что это блюдо существует так давно. Одно название заставило замереть с ножом в руке.

Вот она. Зацепка. Или нет?

Я не знала, зачем я здесь, но что-то подсказывало: не просто так.