Глава 2. Чужая зима

Меня колотило так, что зуб на зуб не попадал. Не мелкая нервная дрожь, а крупная, размашистая, от которой трясло всё тело, от плеч до коленей.

Я сидела на мёрзлой земле, поджав под себя ноги, и не могла понять, что происходит. Только что было лето, солнце, море, сухая трава, которая вырвалась с корнем, и вот я здесь. Надо мной низкое серое небо, из которого сыпалась мелкая крупа. Неужели, снег? В воздухе пахло дымом, лошадиным потом и кислой квашеной капустой.

Почему зима? Откуда она взялась?

С трудом поднялась. Ноги затекли, подошвы скользили по утоптанному снегу. Только тогда я заметила, что на мне нет моих шортиков, нет футболки, нет шлепанцев. Вместо этого какой-то тёмный сарафан из грубого льна, доходящий почти до пят, и такая же грубая рубаха под ним. На ногах… даже не знаю, как назвать: кожаные какие-то мешки, перетянутые верёвками, с толстой подмёткой из нескольких слоёв. На лапти похоже, но лапти, по-моему, из лыка плетут, а это кожа. На голове платок, сбитый набок.

И ни тулупа, ни шубы. Ничего тёплого. Видимо, выскочила на двор в чём была, по какому-то спешному делу. И упала. И теперь трясусь здесь, пытаясь сообразить, какого чёрта происходит.

Вокруг сновали люди. Двор оказался большим, усадебным. Слева конюшня, справа амбар с запертыми воротами. Прямо, через сугроб, барский дом: каменный, с высоким крыльцом и фигурными наличниками. Напротив – кухонный флигель, откуда тянуло дымом и запахом свежего хлеба.

Люди одеты по-старинному. Мужики в тулупах, подпоясанных кушаком, в валенках и шапках-ушанках. Бабы в платках и душегреях. Кто-то таскал дрова, кто-то нес вёдра. У конюшни двое парней впрягали лошадь в сани, гружённые мешками.

Во двор въехала телега. Не сани, а именно телега на колёсах, скрипя так, будто её сто лет не смазывали. Лошадь фыркала, из ноздрей валил пар. Возчик спрыгнул на землю и крикнул:

— Митька! Эй, Митька, принимай! Чего встал, шевелись!

Сзади послышался топот. Я обернулась. Мимо, обдав морозным ветром, пробежал мальчишка лет десяти. Он задел меня плечом, я пошатнулась, чуть не упала во второй раз. А он только на ходу обернулся. Нос сопливый, щёки красные, огромные валенки не по размеру. Виновато улыбнулся и выпалил:

— Прости, тёть! Спешу…

И помчался к телеге, хватать мешки с мукой.

Я проводила его взглядом и только тогда заметила, что рядом, в снегу, валяется деревянное ведро с обледеневшей ручкой. Пустое. Видимо, это я его выронила, когда падала.

— Эй, ты! — донеслось от кухонной двери. Оттуда высунулась голова: женщина лет сорока, полная, с красным от жара лицом, волосы из-под платка выбиваются. — Куды запропастилась? За водой послали, а она прохлаждается! Живо, кому сказано! Барыня чаю заварить велела, вода нужна!

Голос не слушался, говорить не получалось. Но руки сами подняли ведро. Взгляд упал на колодец: недалеко, метрах в десяти. Сруб из почерневших брёвен, журавль с бадьёй.

Осторожно ступая по наледи, добралась до колодца. Опустила бадью в воду, вытянула. Руки дрожали. Вода плескалась через край, обжигая ладони холодом. Налила в ведро, накрыла крышкой и побрела обратно, к кухне.

Внутри всё кипело. Страх, злость, недоумение, паника. Всё смешалось в ком, который подкатывал к горлу. Это что, параллельные съёмки? Или я ударилась головой, и мне всё мерещится? Но нет. Тяжесть ведра чувствовалась, снег видела, голоса слышала. Слишком реально.

Толкнула дверь и шагнула внутрь.