Гертруда прокралась вперед и открыла вторую дверь, в которую до этого входила только она.

Она проскользнула вдоль стены к старой кухне, решительно сжимая лом потной рукой. Подойдя ближе, она услышала голоса. Она узнала их. Это были Родичи, и они с кем-то разговаривали. Она замедлила шаг и напрягла слух.

— Сиди спокойно, малыш, кровь все еще течет свободно, — сказала Лулува.

Малыш. Слово с лаем пронеслось в голове у Гертруды. Это, должно быть, Ровена! Ее украденный ребенок. Она была у них все это время! Она вернулась! Она была у них! Сердце Гертруды пропустило три удара, а на четвертый ударилось о ребра.

Кровь, услышала она следующим, как будто из другого предложения, из другой вселенной. Ее сердце поглотило мозг, и адреналин взревел в крови. Она бросилась в кухню. Сет встал перед ней, чтобы замедлить ее бег, обнял и повернул вокруг своей оси, как драматичный и страстный танцор. Больше никто не двинулся с места. Она восстановила положение и увидела, что Лулува обмазывает лицо сидящей фигуры, которую она с любовью держала в своих крепких коричневых руках. Это была не Ровена. Когда окровавленную ткань убрали, фигура повернулась к ней и заговорила.

— Привет, Гертруда. Ты пропустила мою казнь, поэтому я решил прийти на твою. — Измаил одарил ее болезненной улыбкой, и она испытала шок, увидев его живым и снова с одним глазом. Другой был выбит, изуродованная глазница пуста, и по ней тонкой струйкой текла кровь. Его слова, в конце концов, затмили его внешность, и она увидела изящный черный пистолет, болтающийся на конце его руки.

В горе от разочарования она не услышала собственных слов:

— Измаил… как…

— С помощью старого друга, настоящего друга.

Лулува все еще держала руку на его плече. Она смотрела на Гертруду с выражением, которое впервые показалось ей злобным и обвиняющим, хотя Гертруда знала, что у бакелитов[5] есть только один определенный набор движений лица. Лулува отвела взгляд и продолжила обрабатывать рану на лице своего пациента, говоря так, словно обращалась к самой ране.

— Измаил вернулся домой.

— Это не его дом, ему здесь не место.

— Ты уверена? — спросил Измаил, поднимая руку и направляя узкий покачивающийся пистолет в сердце Гертруды.

— Измаил останется с нами до тех пор, пока люди не перестанут его искать, — сказал Сет у нее за спиной. И вот это точно было впервые. Когда-то она присоединилась к ним и заявила о своем отделении от остального человечества. Сейчас она почувствовала холод и ужас; ее жизнь окутало липкое отчуждение.

— Я не одна из вас, — еле слышно прошептала она.

— Это не то, что говорят они, — сказал Измаил с дрожащем увещеванием в голосе. — Они говорят, что мы брат и сестра, ты и я. Оба созданы с их помощью в этом самом доме.

Гертруда зажала уши руками, но его голос все равно донесся до нее.

— Брат и сестра, возможно от разных матерей. Но один и тот же неизвестный отец. Брат и сестра трахались как кролики. Это делает нашего отпрыска особенным, тебе не кажется?

Она проигнорировала пистолет и бросилась на Измаила, выбив его из кресла и из рук Лулувы.

— Ты чудовище, — закричала она, — мерзкое чудовище! Не смей так говорить о Ровене. Она никогда не была твоей дочерью!

Она нацелилась на его глаз. Пистолет заскользил по полу, ударился о плинтус и выстрелил, пуля прошла сквозь стену. Они оба покатились, яростно сцепившись, нанося удары и визжа, врезались в лодыжки Лулувы и повалили ее, пронзительно свистящую, на себя. Они заскользили по полу, Измаил прикрывал рукой глаз и пытался пнуть Гертруду. Молотящие конечности Лулувы мешали им. Сет бросился на них и со всей своей устрашающей силой попытался оттащить Гертруду в сторону. Раздался болезненный приглушенный звук, и она взвыла от боли, когда он вывихнул ей левую ногу. Аклия тоже попытался схватить часть извивающейся массы. Внезапно все Родичи перестали двигаться, их головы одновременно повернулись к двери. Лулува мгновенно выпрямилась и отпрянула назад вместе с остальными. Драка на полу продолжалась как ни в чем не бывало: Измаил намотал волосы Гертруды на кулак и оттягивал ее голову назад. Она вонзила ногти ему в лицо. Они пинались ногами во все стороны.

Только когда пистолет выстрелил и их окатило липкой, горячей, жирной жидкостью, они остановились и разъединились. Гертруда увидела, как пистолет парит в воздухе, дымясь и слегка приближаясь к ним. Затем она увидела Лулуву, которая мотала головой из стороны в сторону, как собака, терзающая кость. Из ее живота непрерывным быстрым потоком лилась белая жидкость, похожая на сливки. Она забрызгала их всех. Все замерли; белый поток и автоматическая голова были теперь единственными движениями.

Измаил увидел незнакомую ему приземистую молодую женщину, стоявшую с его пистолетом в руке. В ней было что-то знакомое, но он не мог понять, что именно. Она закрыла за собой дверь и вошла в комнату, приближаясь, скрежеща зубами. Ее взгляд был напряженным и свирепым. Он не знал, что движет ею, но знал, что лучше не становиться у нее на пути. То же самое сделали и остальные Родичи, которые отпрянули назад. Гертруда все еще лежала на полу, боясь пошевелиться, потому что боль в бедре была невыносимой, когда она перемещала свой вес.

Мете нравился «Штайр Манлихер», который она держала в руке; он идеально подходил для ее новообретенной мести. Ведь, несомненно, эти отвратительные существа принадлежали к той же семье, что и оборотень, который так жестоко обошелся с ней на складе. Элегантный металл автоматически взвел спусковой крючок и пришел в боевую готовность. Измаил замер в нерешительности перед его устрашающим, принюхивающимся стволом.

— Кто ты? — Измаил сплюнул.

— Отойди, — сказала Мета. — Госпожа, вы меня слышите?

Ответа не последовало. Мета сильнее ткнула пистолетом в пространство перед собой, и все они отползли от Гертруды. Мета схватила Гертруду за руку и материализовалась перед ней.

— О, Мета, это ты, слава богу, это ты.

Звук сверху, как будто кто-то на верхнем этаже с шумом повернул в другую сторону, заставил их замереть. Они крепко обняли друг друга.

— Есть еще кто-нибудь здесь или наверху? — требовательно спросила Мета.

Никто не ответил. Мета вспомнила фильм о Диком Западе, на который ее водили как-то на Рождество. Она всегда вспоминала его, потому что ее родители никак не могли забыть тот случай. В одной из сцен банда головорезов врывалась в салун, где группа длинноногих танцовщиц весело плясала под быструю и громкую черно-белую музыку. Головорезы достали пистолеты и стали стрелять бесконечными дымящимися очередями над головами танцовщиц. Возмущенная и сбитая с толку, юная Мета сказала:

— Мама, эти дамы танцевали, а потом пришли ужасные люди и пробили потолок.

Ее родители смеялись над этим несколько дней. В течение многих лет. На каждое Рождество.

— Здесь есть еще кто-нибудь? — снова спросила она.

Когда никто не отреагировал, она подняла пистолет и для пущего эффекта выстрелила над головой. Хрустящая штукатурка на потолке треснула, как старая кость. Это было приятное чувство, пока она не услышала еще один отчетливый ответ сверху. Она пересекла комнату, размахивая пистолетом и скрежеща зубами в сторону съежившейся группы. Она все еще держала Гертруду и старалась не причинять ей боли. Она наклонилась и сказала:

— Не дергайтесь, госпожа, я спасу вас от них.

Как только она это сказала, Измаил бросился к двери, которая вела вниз, к колодцу. Мета направила было на него пистолет, когда другая дверь позади нее треснула и начала раскалываться от огромной силы, которая по ней ударила. Мета повернула нетерпеливый пистолет в сторону звука. То самое существо со склада, которое осквернило меня, подумала она, и которое снова пришло за мной. Когда дверь разлетелась вдребезги, она прицелилась и стала нажимать на спусковой крючок снова и снова; свистящие латунные гильзы пролетали над головой и весело плясали у ног, оглушительные выстрелы лишили ее всех чувств. Она стреляла до тех пор, пока пистолет, с треском открывшись, не защелкнулся и не замер. Все стихло. И теперь она могла видеть, что на полу лежит не стонущее существо со склада, а Муттер, ее отец, разорванный на части и умирающий.

Пистолет выпал из ее руки, когда она отпустила Гертруду и пошла к истекающему кровью Муттеру. Родичи и Измаил бросились к нижней лестнице. Гертруда застонала от боли и шока от того, что только что произошло. Она посмотрела на Лулуву, которая теперь лишь слегка вздрагивала, а последние капли сливок стекали по ее плоскому смуглому телу, между бедер, и скапливались вместе с остальными на полу, образуя белый атолл, в котором Гертруда теперь сидела, как осажденная, потерявшая надежду владычица. Ее глаза остекленели и остановились на атрофированной статуе, которая, судя по всему, не собиралась падать и которая только что была полна жизни. Мета склонилась над своим отцом. Где-то глубоко внутри него послышался слабый булькающий звук.

— Папа, — позвала она с последней надеждой, оставшейся в ее согнувшемся теле. — Папа?

Она опустилась на колени в лужу его крови, которая, как ни странно, была намного меньше белой лужи, окружавшей Лулуву. Она дотронулась до его руки, но там ничего не было. Он ушел, он похолодел. Похолодел и ушел.

По прошествии, как ей показалось, нескольких часов или даже дней, она вернулась к Гертруде и опустилась на колени в ее луже, где красное и белое образовывали водовороты переплетающихся цветов. Она схватила ногу и, с силой и знанием дела, которых у нее раньше не было, поставила ее на место. Гертруда потеряла сознание, и Мета выволокла ее из комнаты, как оборванный флаг, оставляя за собой размазанный красно-белый след. Лулува была пуста и неподвижна, ее мертвое тело застыло в изумлении.