В один из бесконечных серых лондонских дней Николас лежал на кровати и слушал радио, когда доктор Бэррэтт просунул голову в дверь. Николас тут же сел и снял наушники, из которых доносились приглушенные звуки смеха зрителей.

— Хорошие голоса? — спросил доктор.

— Мои любимые, — сказал Николас.

Бэррэтт вошел в комнату и указал на единственный незанятый стул.

— Можно?

— Пожалуйста, присаживайтесь, приятно видеть гостя.

Николас перекинул ноги так, чтобы сесть напротив, глядя на своего гостя и ожидая, когда тот начнет разговор. Бэррэтт не был прямолинейным человеком, но у него было мало времени, чтобы тратить его на формальности и тонкости вежливой беседы, особенно когда он работал в не совсем обычных условиях Бетлемской королевской больницы. На нем был его обычный мятый белый халат, накинутый поверх еще одного твидового спортивного пиджака, и серые фланелевые брюки. Николас отметил, что в то утро он, должно быть, очень спешил, потому что на его лице было несколько участков небритой кожи в тех местах, где торопящаяся бритва не попала в цель. Николас был скрупулезен в бритье, не пропуская ни единого волоска. Он мог потратить до часа на бритье одного из обитателей. Особенно тех, кто неожиданно дергался и подпрыгивал. Он здесь провел годы и ни разу не порезал ни одного пациента, и никто не знал, сколько лет он здесь. Ему никогда не приходилось бриться самому, потому что волосы росли у него только на голове и бровях. На его гладком молодом теле не было ни волоска.

— Николас, что вы знаете о Дике и Гарри с острова Спайк?

— У меня есть минута, чтобы ответить на этот вопрос?

— Столько, сколько вы захотите, — сказал уже нахмурившийся доктор.

— Ну что ж… Я никогда не встречался с ними, но я знал, что они были там, потому что мы все трое похожи. Я знаю, что Гектор, профессор Шоумен, навещал их. Он сам мне сказал. И что, пока он был там, случилась небольшая неприятность. Это все, что я знаю. О, и то, что они приехали из Франции. Почему вы спрашиваете?

— Я спрашиваю, потому что только что получил о них новую информацию.

— Когда?

— Сегодня. Доктор Хеджес, который за ними ухаживал, позвонил мне сегодня в полдень.

— По телефону?

— Да, по телефону.

— Я бы хотел увидеть телефон и пользоваться им. Я думаю, он немного похож на мое радио, но я мог бы отвечать на звонки. Может быть, я смог бы ответить на некоторые вопросы или даже сам задать тему. Может быть, я мог бы…

И тут Бэррэтт его прервал. «Я здесь не для того, чтобы говорить о телефонах, Николас». На несколько минут в комнате воцарилась тишина, вызванная его резким тоном. Мужчина и Былой сидели и смотрели на сморщенное, слабое растение в помятом эмалированном горшке, которое было единственным украшением комнаты. Несколько мгновений спустя Бэррэтт спросил: «Откуда вы что-то о них знаете?»

— Хм, это сложно. Я просто знаю, что они там, а потом люди рассказывают мне остальное, я полагаю. Я помню, что некоторые из нас приехали. Я и еще один человек здесь. Есть во Франции. Некоторые в Дании. И вы рассказали мне остальное.

— Я?

— Вы сказали, что двое таких, как я, пришли в Спайк.

— Когда?

— Несколько лет назад.

Бэррэтт уже собирался опровергнуть свою причастность к распространению этих фантазий об ангелах и оживших трупах, когда вспомнил об авто-интернировании.

— Я сказал, что они были похожи на вас, потому что похоронили себя сами.

— Точно, — сказал Николас, довольный тем, что их общение пошло так успешно. — И, конечно, мы не должны забывать о двух новых в Германии. У них тоже есть имена?

— Как вы узнали о них?

— Гектор рассказал мне все подробности.

— Нет, я имею в виду до того, как он приехал.

На лице Николаса внезапно появилось выражение полной безучастности, краска мгновенно сошла с лица, а в глазах застыло выражение невинного идиотского удивления. Маска, мгновенно появившаяся на его лице, была такой неожиданно театральной, что Бэррэтт начал улыбаться, и ему пришлось взять себя в руки, чтобы продолжить более строгим тоном.

— Кто-то из Лондона отправил коробку с насекомыми по адресу, где содержались немецкие. В дом престарелых, где жил Шуман. Они отреагировали дико.

У Николаса было все то же странное выражение лица, на котором не дрогнул ни один мускул. Выражение было очень знакомо. Бэррэтт видел его раньше, но не здесь и не на лице пациента 126.

— Ну? — требовательно спросил он.

Николас просто смотрел на него с теми же приподнятыми бровями и ничего не выражающими немигающими глазами. С Бэррэтта было достаточно. Он встал и направился к выходу из комнаты.

— Пожалуйста, доктор, почему вы спросили о Дике и Гарри?

Теперь он говорил вежливо и с забавным произношением, чтобы еще больше разозлить Бэррэтта.

— Потому что они исчезли, растворились в воздухе, сбежали.

— О, это неудивительно.

Бэррэтт остановился как вкопанный. «Вы знаете, куда они ушли, кто-нибудь или это ‘нечто’ вам сказало?» — спросил он раздраженным тоном.

— Пока нет, я думал, что вы могли бы сказать.

Бэррэтт хмыкнул.

— Они, должно быть, переполнены частями, которые они подчерпнули в этой печальной больнице. Слишком тяжелыми, чтобы их можно было закопать в землю. Теперь им придется разделиться, чтобы найти еще два Слуха, с которыми можно поделиться. Вот в чем проблема, когда нас находят парами или сажают в одну клетку. Гораздо лучше, когда мы, как я сейчас, остаемся одни.

Бэррэтт обмяк, позволив своей тяжести переместить себя в направлении двери.

— Но, доктор, вы забыли задать важный вопрос.

На лице Бэррэтта появилось такое же выражение несоответствия, как и на комичном лице Николаса.

— Хорошо. Поставил пенни, придётся поставить и фунт. Что это за вопрос?

— На баллы, а не на деньги, — серьезно сказал Николас.

— Да, очень хорошо.

Николас расплылся в лучезарной улыбке.

— Почему мы все покинули великий Ворр и, конечно же, приехали сюда повидаться с вами?

— Ворр…

— Да, я уже рассказывал вам об этом раньше. Лес в Африке, в сердце которого находится райский сад.

— О да, это, — сказал Бэррэтт с раздраженной покорностью.

— Ответ в том, что мы пришли, чтобы попытаться понять, почему вы все такие глупые. — Николас хлопнул в ладоши и встал. Бэррэтт направился к двери. — И защитить от вас древо познания.

Бэррэтт был в коридоре, когда Николас окликнул его.

— Не хотите ли взглянуть на один из его побегов?

Он обернулся, чтобы секунду-другую посмотреть на Николаса, стоявшего в дверном проеме и махавшего несчастным растением в его сторону с тем же застывшим выражением изумленного недоумения на лице. Затем он повернулся спиной и стремительно зашагал по коридору.

Бэррэтт начал замедляться, когда в него просочилось узнавание. Он остановился как вкопанный, когда оно дошло до мозга. Лицо, которое принял Николас, было лицом голливудского комика немого кино Гарри Лэнгдона. Где пациент 126 когда-либо видел его фильмы? Как ему удалось создать такую идеальную копию? Бэррэтт медленно повернулся, чтобы вернуться и спросить его, но вяло остановился при мысли о том, какой ответ он получит.

Все разговоры с Николасом невыносимо раздражали, так как тот постоянно менял ролями обычное соотношение вопросов и ответов, причин и следствий. Конечно, в Бедламе это не было чем-то необычным, но методы Николаса, казалось, были рассчитаны на то, чтобы задеть за живое хорошего доктора. Это выглядело как самодовольное неуважение ко всему, что отстаивал Бэррэтт. Это никогда не было оскорбительным, просто сильно раздражало, особенно когда Бэррэтт изо всех сил старался понять точку зрения Былого. Позапрошлый раз был самым худшим. В попытке углубить общение Бэррэтт заговорил об Уильяме Блейке и попросил Николаса рассказать об одной из картин своего старика, как его называл Былой. Бэррэтт попробовал три разных картины и каждый раз получал одни и те же ответы: «Я не знаю» или «Меня там не было».