Царапанье в окно было не слышно из-за шторма, который сотрясал створки и зубы массивной двери в толще каменного рта. Это был тонкое царапанье костью, похожее на звук давно засохшей ветки, упавшей на ветру. Штормы, которые налетали на это побережье и пересекали его, были известны своей силой. Как и их печально известные отголоски, доносившиеся из Ворра. Причудливые климатические условия, вызванные огромной площадью испарения и возвышающейся над лесом изломанной горой, подхватывали приближающийся морской шторм, когда тот жаловался в глубине материка, и закручивали его в свой собственный водоворот, часто отправляя обратно в бурлящее море. Эти шторма, проносящиеся над Эссенвальдом, потрясали город до самых корней, вызывая стремительные ветра, который хватали крыши и все незакрепленные предметы, чтобы подбросить их в рваные небеса. Иногда на шпилях собора дрожали огни Святого Эльма, которые перебрасывали острые искры с одного шпиля на другой. Никто не осмеливался войти внутрь храма в такое время. Шаровая молния появлялась и металась по проходам и нефам, пугая христиан, укрывшихся в его тени. В конце концов, шторм утихал посреди океана, где обрушивался неожиданным холодным дождем.

Кармелла и Модеста уже три дня не выходили из дома. Как и все остальные жители одинокой деревни. Они опасались за свою жизнь, почти незащищенные от такого буйства природы. Этот шторм вышел далеко за рамки сезонных дождей и был слишком сильным, чтобы несколько оставшихся деревень попытались набрать драгоценной воды в свои колодцы и цистерны. Когда прояснилось и солнце уставилось на мир через желтое небо, ставни открылись навстречу дождливому утру, где огромные лужи мигали под последними каплями дождя.

Кармелла открыла запертую на засов, насквозь промокшую дверь, всем своим весом преодолевая ее распухшее сопротивление. В воздухе приятно пахло, и она вышла навстречу поднимающейся температуре, оставив дом открытым для воздуха. Все запахи земли поднялись, обонятельный калейдоскоп запульсировал в мозгу первобытных рептилий. Самых сильных из ее животных во внутреннем дворе, которые также громко выражали свою радость по поводу свежего дня. Модеста все еще спала, когда Кармелла совершала кругосветное путешествие по своим владениям. Редкий оптимизм согрел ее мышцы, когда она встала и увидела прочность своей части мира. Было слышно, как жители деревни распахивают двери, впуская тепло и аромат моря в свои душные комнаты. Она завершила круг и вернулась к своей двери, переступила порог и невольно вскрикнула.

Такая юношеская реакция выходила за рамки ее многолетнего опыта. Все эти отношения с мертвыми и умирающими. Все это общение с другим миром и его странными обитателями. То, что заставило ее замереть на месте и крикнуть, было чем-то другим, чем-то вне времени и смысла. Невозможностью иного рода.

— Он придет, чтобы вести вас, — сказали голоса, — вы должны следовать выбранному серафимом пути без вопросов и колебаний. Его тишина и присутствие укажут вам путь в рай.

Голос сотрясал дрожащую спальню Кармеллы, в то время как та лежала ниц перед его величием, а пегая Модеста стояла прямо, улыбаясь, и глаза ее сияли радостью.

— Ждите серафима, готовьтесь к его приходу. Мы никогда больше не будем с вами разговаривать.

И каждый день Кармелла смотрела на извилистую дорожку, которая вела к ее дому, и каждую ночь не сводила глаз с темной двери, в то время как Модеста неотрывно смотрела в глубину голубого неба, и даже ночью — в черное звездное окно.

Если бы Модеста была ребенком, она бы спросила старуху, кто такой серафим, но она не была ребенком. У нее должно было быть земное тело ребенка, но оно натянулось и принадлежало маленькой мускулистой женщине. Разум и душа, которые бурлили под ее гибкой лоскутной кожей, были старыми, ее восприятие находилось далеко за пределами понимания. Большинство вопросов Кармеллы были проигнорированы или на них отвечали коротким «Ты уже знаешь», поэтому для нее было шоком, когда Модеста ответила на простой вопрос старухи.

— Серафимов — легион. Только один придет за нами с первым рассветом, один-единственный. Мы узнаем его по непохожести. У него будут крылья и руки, чтобы молиться и закрывать лицо.

И снова Кармелла повернулась к двери. Там ничего не было, но они обе знали, что он уже летит, чтобы быть с ними.

На ее кухонном столе то появлялось, то исчезало из виду существо, названия которому она не знала. Правда, что-то в нем напоминало летучую мышь или птицу, которую шторм переломил пополам. Но изменения в нем, казалось, исходили от самого света, переливающегося между черным и ослепительно серебристым, как если бы он все еще хранил пульс шторма в своих необычных связках. Мерцающая голубая дымка то появлялась во всех его тонких частях, то исчезала из них. Кармелла осторожно приблизилась, попутно взяв в руки крепкую метлу, готовая ударить по существу и убрать со стола и из дома.

— Серафим… — прошипела Модеста из темноты своей комнаты, ее бледное, пятнистое тело стояло в дверном проеме. — Это серафим.

Старуха подошла ближе к столу и посмотрела на искореженное ползучее существо, от которого исходил легкий пар, пока оно пыталось выпрямиться и нацелить свою заостренную голову на зрителей, которые теперь стояли бок о бок в ожидании. Оно открыло свою похожую на клюв пасть и испустило голубой свет, от которого в комнате появились вмятины и повреждения, а в ушах раздался звук, похожий на удар холодного резца по цельному куску стекла. Они зажали уши и ждали, пока звук не прекратился. Затем Модеста подняла руку над головой и сделала круговое движение, опускаясь на колени. Она потянула Кармеллу за платье, призывая ее сделать то же самое. Они оба опустились на колени, теперь их головы были ниже уровня стола. Серафим подтянул себя к краю выскобленной столешницы и высунул клюв и глаза за край, глядя на женщин сверху вниз. Он издал тихий мяукающий звук, и они обе склонились еще ниже. Через несколько мгновений он закрыл глаза и, казалось, заснул. Женщины отошли в дальний угол комнаты, где стали наблюдать за ним и перешептываться.

— Ты уверена, что это серафим? — нервно спросила Кармелла.

— Конечно, это он, посмотри на него. Это было предсказано. Кем еще это может быть?

Кармелла все еще сомневалась, но все равно собрала свои дорожные вещи и сложила их у двери. Затем она приготовила еду для путешествия.

Серафим проснулся, свалился со стола и перетек через дверной проем на дорожку, где издал скрежещущий звук и рванул вперед, не заботясь о том, кто следует за ним. Модеста в мгновение ока догнала его, крикнув Кармелле, чтобы она следовала за ними. Но из-за тяжести узлов и сумок, которые она несла на себе, Кармелла быстро потеряла из виду пегую девочку и ангельского посланца. Она поспешно закрыла калитку и заперла ее на тяжелый железный замок.

— Идем, идем, мы покидаем деревню, — крикнула Модеста в конце одной из пустынных дорожек. Все трое снова собрались на узком огороженном пастбище.

— Это неправильно, — сказала старуха, поправляя один из свертков, который сполз с ее тела, отчего она выглядела беременной, на девятом месяце. — Это земля Орасио.

Серафим проигнорировал ее и запрыгал, как испуганная курица, по аккуратно расположенным грядкам с овощами. Модеста осторожно пробиралась за ним. Кармелла искала другой путь.

— Куда он нас ведет? — взмолилась она.

Внезапно раздался неуклюжий шум, и существо запуталось в сетке, в которую были вплетены маленькие коровьи колокольчики, пустые консервные банки и осколки разбитых зеркал. Звяканье заставило серафима жалобно пискнуть, когда он заскользил через танцующие веревки. Дверь ближайшего дома распахнулась, и оттуда с криком вывалился старик с длинноствольным дробовиком в трясущихся руках. Он даже не посмотрел, кто эти незваные гости. Он просто бросился вперед и выстрелил. Отдача заставила его закрутиться, как детский волчок, и он со стоном растянулся на куче рассыпанных дынь. Он стрелял наугад и ни в кого не попал.

— Быстро уходим! — рявкнула Кармелла, и все трое покинули оскверненный сад.

Стало ясно, что указание следовать за небесным вестником не следует понимать буквально. После инцидента с Орасио они описали несколько полукругов взад и вперед по периметру деревни. Должно быть, было общее направление, в котором надо идти. Приняв решение, они, в конце концов, приблизились к морю и прибрежной тропе. С каждым следующим шагом Кармелла сомневалась в способностях их гида и в достоверности его предполагаемого происхождения.

Ближе к вечеру они начали медленно подниматься по извилистой тропинке, часто останавливаясь и ожидая, пока серафим взлетит и опустится, упадет и заскользит по крутым склонам или окажется за пределами видимости человека. Его пронзительный голос часто был единственным знаком, по которому они могли определить, по какой из множества разделяющих дорог им следует идти. Свет быстро угасал, и они поднимались все выше, а морской ветер обдувал их проворные шаги на узком гребне.

— Нам нужно как можно скорее остановиться и сойти с тропы, чтобы найти место для ночлега, — сказала Кармелла.

— Но мы почти на самой высокой точке, — сказала Модеста. — Мы сможем остановиться и поспать на другой стороне.

Серафим, словно в ответ, пронзительно закричал и повалился набок, выглядя так, словно ветер подбрасывал спутанный клубок палочек.

— Смотри. Он указывает на внутреннюю тропинку, ту, что слева — она должна быть короче. — И с этими словами Модеста стала карабкаться по усыпанной галькой дорожке, которая в угасающем свете дня выглядела не более чем козьей тропой. Сорок минут спустя от земли начало исходить свечение, сливаясь с темно-синим сумеречным небом. Солнце зашло пятнадцать минут назад, и его последние отзвуки цеплялись за края каждой поверхности. Они были почти на самом верху и могли смотреть прямо вниз, на бушующее море и тоненького червячка нижней тропинки, который медленно спускался вниз. Проводник снова исчез, девочка вытянула руки перед собой, низко пригнувшись, — движение, похожее на нечто среднее между хождением по канату и прыжком вслепую.

— Нам пора остановиться, — сказала Кармелла, глядя вниз на девочку, которая, казалось, находилась там, где тропинка сворачивала вниз. Серафим взлетел над девочкой, нетерпеливо окликая ее, и Кармелла шагнула вперед, ожидая плавного спуска, но это была крутая ступенька, она споткнулась и заскользила вниз боком, так как вес всех ее свертков перекатился на одну сторону ее неустойчивого тела.

— Серафим, — взмолилась она, когда инерция движения вывела ее из равновесия, ее снесло с тропинки и она рухнула вниз со скалы. Она кричала и цеплялась за каждый камень и куст на своем пути, пыталась зарыться пятками в каждый выступ и расщелину. В панике она поняла, что у нее есть только один шанс. Если бы она смогла ухватиться за выступ в самом низу скалы, то не упала бы дальше. Когда она скользила и падала, а кожа на ее руках была содрана, она увидела, как к ней приближается тонкая ниточка надежды. Она ударилась о выступ плечом, и он раздробил ей ключицу и сломал руку. Затем, когда она, крича, попыталась остановиться, оказалось, что тяжелые падающие тюки двигалась быстрее, чем она сама, и они опрокинули ее через край в ревущую темноту моря в гранитном вади внизу.