Пятьдесят процентов плана Антона Флейшера увенчались успехом. Пятьдесят процентов с треском провалились. Проблема заключалась в том, что он не знал в точности пропорции частей, их положение, вес и балансировку. Действительно, главная цель достигнута, потерянная рабочая сила возвращена в город, и их прежнее жилище, старый рабский барак, теперь стал тесен из-за их печального присутствия. Но они не проявляли желания или намерения работать, вместо этого проводя время во сне или разглядывая облупившиеся стены.

Положение Флейшера в Гильдии лесопромышленников зависело от успеха его плана по поиску и возвращению лимбоя на работу. Первая часть которого была выполнена не им, а недавно казненным убийцей Измаилом Уильямсом. Он присвоил себе все лавры экспедиции, прежде чем потерпел самое неожиданное поражение. Его триумф и гибель были настолько грандиозными, что их блеск заставил всех забыть о том, что идея экспедиции на самом деле была оригинальной концепцией Флейшера.

Только теперь, когда лимбоя отказались работать, гильдия обратилась к нему за решением его проблемы. Секрет успеха Измаила умер вместе с ним. Что он им сказал, чтобы заставить лимбоя добровольно покинуть Ворр и вернуться, было совершенно неизвестно. На растущие монотонные обвинения Флейшер отвечал, что он изо дня в день занимается работой системы, страдающей запорами. Он нашел кухонных работников и перезапустил машину для приготовления каши, которая кормила массу бездельников-лимбоя. Он дал объявление о наборе надсмотрщиков и надзирателя за ними, отчаянно ища кого-нибудь, кто мог бы заставить их вернуться к работе.

Флейшер провел все утро в рабском бараке, осматривая каждого из лимбоя, пока не убедился, что эти пустые существа вообще никогда не были людьми. Страшная гнетущая тяжесть, которую они источали подобно миазмам, пропитала его, превратив все его надежды и предыдущие достижения в вялые и малозначащие сомнения.

Теперь он стоял за пределами ничем не примечательного дома и глубоко вдыхал воздух, в котором не было привкуса смертной гнили. Он только что разговаривал с глашатаем лимбоя, единственным из них, кто хотя бы попытался заговорить. Немногословное и угрюмое создание сказало мало что осмысленного: странные слова, настолько оторванные от содержания, что у Флейшера возникло ощущение невозможной изоляции. Он еще раз глубоко вздохнул и пересек огороженное пространство, спускавшееся к скромному дому надсмотрщика, который выглядел детской игрушкой или моделью рядом с монолитным трехэтажным жилищем рабов. Он отпер деревянную калитку и вошел во внутренний дворик, ненадолго остановившись, чтобы успокоиться и полюбоваться небольшим садом, который уже начал зацветать среди неухоженных грядок с переросшими овощами. Он присел на корточки, чтобы рассмотреть цветы, и краем глаза заметил, что за ним наблюдают. С другой стороны дома стояли мужчина и высокая женщина. На какой-то краткий миг он подумал о самом худшем. Затем его чувства обострились, он сосредоточился и узнал человека, который его ждал. Единственного человека, который сказал доброе слово об Измаиле на судебном процессе.

— Сержант Вирт, — сказал Флейшер, подходя к ним и пытаясь вернуть себе приветливость.

— Герр Флейшер, я пришел поговорить с вами о должности смотрителя и будущем лимбоя.

— Пожалуйста, входите, — сказал Флейшер, доставая из кармана ключи и открывая дверь в пропахший плесенью дом. Он отступил в сторону, пока высокая худощавая женщина вела Вирта вперед, придерживая его за руку только кончиками пальцев. Она подошла очень близко к Флейшеру, совершенно игнорируя его. У него не было другого выбора, кроме как вглядеться в нее и вдохнуть сияние ее фиолетовой, иссиня-черной кожи. Он вздрогнул и без сомнения понял, что находится в присутствии человека, который по своей природе превосходит его. Она ни разу не взглянула на него и не ответила на его открытый взгляд. Он поразился форме ее головы, вполне доступной взгляду, так как смотрелась почти что лысой — настолько коротки были ее остриженные волосы, что почти не заметны. Ее уши были длинными и деформированными; в детстве им придали такую форму, чтобы на них можно было носить серебряные сережки, которые теперь висели на ней и сияли на фоне ее гладкой кожи, а также белые бусы и жемчуг, украшавшие самую длинную шею, которую он когда-либо видел. Ее необычность сменилась красотой, а ее молчаливая властность и грация приковали его к месту. Он, неожиданно, снова стоял среди лимбоя, оказавшись к ним ближе, чем это видение, промелькнувшее перед ним. Его любопытство внезапно стало похотливым и вуайеристским, особенно в присутствии слепого Вирта, который, очевидно, владел ею таким способом, какой он и представить себе не мог.

— Я хочу подать заявку на эту должность, — прямо заявил Вирт. — Я работал с ними раньше и имею некоторый опыт в тактике контроля, которую использовал Билл Маклиш. К тому же, как вы знаете, я выжил. Герр Измаил и я — это все, что осталось от поисковой группы.

После его трансваальской резкости в воздухе повисло затишье, тишина. Это поставило Флейшера на место. Он знал, что без Вирта и Измаила лимбоя по-прежнему были бы затеряны в Ворре, и он, возможно, гнил бы там вместе с ними. Он оторвал от пола свой опущенный взгляд, чтобы посмотреть прямо в сильное лицо Вирта. Оно было испещрено шрамами от дюжин ран. Большинство частей его тела несли резаные и рваные раны, но он-то выжил, а многие из его людей погибли, покалечившись. Небольшая рощица, в которую Вирт и его люди ворвались со штыками, была терновником, неизвестной разновидностью черной гледичии, с острыми, как кинжалы, шипами, прочными, как сталь. Гледичии спокойно росли в Ворре, безразлично немилосердные и уникальные в своем жестоком совершенстве. Они впивались намертво; чем больше люди сопротивлялись, тем глубже входили шипы длиной в фут. Измаил сказал, что некоторые из них так сильно сопротивлялись, что их утянуло вверх, и они были найдены почти распятыми на ветвях. Он сказал, что Вирт застыл на грани паники, и это, должно быть, спасло его, но только после того, как у него исчезли оба глаза. Флейшер попытался отвести взгляд от ужасных шрамов слепого солдата. В конце концов он снова обрел дар речи.

— Но, сержант Вирт, разве из-за ваших травм вам не будет очень трудно выполнять такие напряженные обязанности? И у вас уже есть пенсия за ваш значительный вклад на поле боя.

— Я не умею быть ненужным человеком. Я не создан для того, чтобы сидеть сложа руки и ничего не делать. Мне нужна задача, чтобы существовать. Кроме того, у меня есть Амади. Она будет моими глазами.

— Да, я это понимаю, но думаю, что эта должность может оказаться слишком обременительной даже для ваших исключительных способностей.

Между ними повисла маленькая тишина, которая постепенно увеличивалась. Впервые Амади перевела взгляд с Вирта на Флейшера, и, пока тот был заворожен, Вирт сказал: «Я знаю о флейбере».

Флейшер услышал слово флейбер во второй раз за этот день. Впервые в неуклюжем рту вестника лимбоя. Он понятия не имел, что это значит, и предположил, что это пиджин или один из сотен местных языков.

— Флейбер? — произнес Флейшер слишком спокойно.

Женщина почувствовала его беспокойство и положила руку на плечо Вирта.

— Флейбер, что это?

Вирт перевел невидящий взгляд на молодого человека.

— Это ребенок, родившийся мертвым.

Колесики и винтики внутри Флейшера пришли в движение, как будто внезапно отпустили тормоз и непонятный двигатель очевидного пришел в движение.

— Младенцы… — сказал он почти про себя.

— Это то, чего они хотят, цена за то, чтобы заставить их работать. Измаил пообещал им это, и они последовали за нами, как овцы.

— Мертвые младенцы. — Теперь Флейшер действительно говорил себе.

— Именно так Маклиш контролировал их, он и его друг врач, — сказал Вирт, похоже, наслаждаясь отдаленной шуткой.

— Хоффман, — сказал Флейшер.

— Он самый. Я думаю, он доставал их, а Маклиш передавал их лимбоя.

— Что они с ними делают? — спросил Флейшер, слыша не сколько вопрос, сколько колесики механизма, крутящиеся у него в голове.

— Хрен его знает, чувак! Это отвратительно.

Последовала пауза, пока каждый из них менял положение.

— Откуда вы все это знаете? — спросил Флейшер.

— Я был там, когда лимбоя вышли из укрытия. Они направились прямо к нам. Один из них вышел вперед и, разговаривая, протянул нам мертвого ребенка, желая обменять его.

— На что?

— На другого, более свежего. Подонок, у которого он был в руках, сказал, что он был изношен.

— Что случилось потом?

— На самом деле не знаю, были выстрелы. После того, как все закончилось, мы все вернулись в лагерь, и несколько дней спустя я пообщался с говорящим и вроде как понял кое-что из того, что он сказал. Я был изрядно бухой от морфа и выпивки, так что все это казалось мне разумным. В любом случае, это то, чего они ждут. Обещанного трупа. Если ты хошь, чтобы они работали, ты должон заплатить.

Без всякой видимой причины женщина подошла к Вирту с другой стороны и усадила его на ближайший стул. Флейшер уже собирался извиниться за то, что не предложил присесть раньше, но его разум был слишком переполнен возможными решениями и их чудовищной необходимостью.

Флейшер нашел слова и спросил:

— Как мы можем это сделать?

Вирт услышал мы и вцепился в него.

— С твоим влиянием мы могли бы проникнуть в больницу и, возможно, найти там кого-нибудь.

— Кого-нибудь?

— Нам понадобятся постоянные поставки, чтобы они продолжали работать в Ворре.

— Я не уверен, что смог бы участвовать в таком бизнесе, — сказал Флейшер, внезапно отступая.

— Маклиш, Хоффман и Измаил участвовали. Вот как это работает, чувак. — Вирт перестал изображать подобострастие и теперь демонстрировал свою истинную неразбавленную цель. — Это единственный способ заставить этих уродов вылезти из кроватей и рубить дрова.

Флейшер лишился дара речи: ему было предложено решение, которого он так страстно желал, но оно включало в себя такой уровень моральной развращенности, о котором он никогда раньше не подозревал. Дилемма была огромной, и он чувствовал себя в ней очень одиноким. Пока до него снова не дошел механизм очевидного.

— Если бы вы стали надзирателем, сержант Вирт, вы бы помогли нам в этом вопросе?

— Конечно. Само собой разумеется, именно это я и сделаю.

— Тогда, я думаю, мы могли бы что-нибудь придумать, — сказал Флейшер.

— У меня даже есть несколько собственных идей, — сказал взволнованный Вирт.

— Каких? — спросил осторожный Флейшер.

— Большая часть бизнеса, не связанного с больницей, поступает из баров и борделей в Скиле и в старом городе. Ну, если бы мы основали собственный дом свиданий, мы могли бы заниматься детьми напрямую, а также зарабатывать несколько сиклей на стороне. Найти девушек не составит труда, Амади могла бы помочь нам собрать их. — Он сжал бедро женщины, она подняла глаза и улыбнулась странной кривой улыбкой, невинной, как у ребенка, и понимающей, как у вечной куртизанки. — Или, может быть, ты мог бы посоветоваться с этим старым грязным ублюдком в твоей гильдии? — Вирт усмехнулся.

— Кого ты имеешь в виду?

— Старого жирного ублюдка, который, наверное, перепробовал всех шлюх отсюда и до Килиманджаро.

— Креспка, — покорно согласился Флейшер. Он никогда не нравился Людвику Максимилиану Креспка. Тиран старой школы считал его выскочкой и сопливым юнцом. Влияние Креспка в Гильдии лесопромышленников было огромным. Он едва одобрил план Флейшера по возвращению лимбоя, и, когда это было сделано, пожаловался на высокую цену жизней, хотя все знали, что его не заботило ничего, кроме собственного богатства и личных удовольствий, о которых ходили легенды. Откровенное заявление Вирта свидетельствовало о том, что он знал об испорченности старика, и Флейшеру понравились тон и горячность этого неуважения. Конечно, было нелепо даже думать о том, чтобы консультироваться с Креспка по таким вопросам, но это открывало другие возможности получения преимуществ и будущих рычагов воздействия, которые стоило рассмотреть.

Они поговорили еще минут двадцать или около того, и Флейшер все больше убеждался в необходимости обойти несколько законов, чтобы получить то, чего хотят все. Возможно, Вирт действительно подходил для этой работы, если бы ему можно было доверить работать под руководством и контролем Флейшера. Возможно, в его идее о собственном борделе даже есть какой-то смысл. При правильном руководстве это может оказаться полезным и прибыльным занятием, о котором стоит знать лишь немногим избранным. Флейшер может даже завоевать расположение Креспка или добиться чего-то от него и в конце концов привлечь его на свою сторону. Он мог бы оказаться гораздо более могущественным союзником, чем когда-либо был Квентин Талбот.

Флейшер закончил встречу с Виртом и Амади и попросил их вернуться после того, как он наведет кое-какие справки. Теперь его планирование было сосредоточено на механизме очевидного, и он размышлял о том, кого он знает в больнице и как ему убедить их тайно вынести необходимый материал.